— Это что за цифра? — Нина замерла на весах и медленно повернула голову к мужу. — Это… это что, восемьдесят два?
Пётр оторвался от кружки, в которой остывал кофе, щурясь на жену поверх очков.
— Ну… Весы не врут, — осторожно выдал он. — Новогодние праздники, всё такое…
— Праздники, — Нина шагнула с весов, будто с эшафота. — Это не праздники. Это твой салат.
— Какой ещё салат?
— Оливье твой! — она подняла палец. — Который ты: "Доешь, Нинка, чего добру пропадать". Добро… Вон оно мне пропало… плюс пять кило добра.
Пётр фыркнул и отвернулся к столу.
— Нашла тоже причину. Не ешь — не поправишься. Я тебя силком что ли кормил?
— А кто тарелку под нос подсовывал? — Нина уже шла на кухню, поправляя на халате пояс. — Кто говорил: "Ты у меня и так тощая, еще, гляди, ветром унесёт?"
Кухня встретила её привычным запахом вчерашнего праздничного стола. На подоконнике — тазик с недоеденным оливье, затянутый плёнкой. Майонез на стенках уже подсох, сверху лук потускнел. Рядом в кастрюле сиротливо стояла пара "размороженных блинов" — Нина вчера вечером доставала из морозилки, да так и не догрела.
— Ты сам, между прочим, этот тазик заказал, — она постучала ложкой по бортику тазика. — "Сделай побольше, чтобы на три дня хватило". Хватило. Мне — на юбку больше не влезть.
Пётр зашаркал тапками по линолеуму, скрипнули половицы.
— Нин, ну чего ты устраиваешь? Все поправляются после праздников.
— Все, — передразнила она. — У меня завтра люди, а я как эта… Шарик с гелием. Только не взлетаю.
— Какие люди?
— Маникюр. Женщины ко мне приходят, помнишь? Мы в этой квартире не только сидим и едим.
Он вздохнул, сел за стол, придвинул к себе хлебницу.
— Ну и что, маникюр. Они к тебе за руками, а не за талией.
— Знаешь, приятно, конечно, слышать от мужа поддержку, — Нина открыла холодильник, потом тут же захлопнула. — Особенно когда муж сам на весы не встаёт принципиально.
— Мне зачем. Я и так знаю, сколько вешу, — буркнул он.
— Да-да, стабильность, — отрезала она. — Вечно ты у нас стабильный.
Повисла пауза. Только холодильник тихо гудел, да за стеной послышался приглушённый звук телевизора у соседей.
— Слушай, — Пётр осторожно постучал пальцем по столу. — Ну извини, что ли. Я ж из лучших побуждений. Не люблю, когда ты как воробей над крошкой сидишь.
— Из лучших побуждений, — Нина расхохоталась, хотя в смехе этом звенела злость. — Ты когда меня в магазине в прошлый раз из добрых побуждений к весам подталкивал: "Встань, интересно, прибавилось?" — это тоже из лучших? Очередь вся слышала.
Он поморщился.
— Да кто там слушал…
— А я слушала, — тихо ответила она.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску. За стеклом — серое утро, грязный снег вдоль дороги, машины разъезжают, поднимая коричневую кашу. Праздники только-только закончились, а во дворе уже как будто и не было никаких гирлянд.
— Ладно, — Нина опустила занавеску и повернулась. — С этим мы разобрались. Я жирная, и это, конечно же, только я сама.
— Да не жирная ты, — Пётр поднял глаза. — Нормальная. Женщина должна…
— Ой, только не начинай про "женщина должна", — отрезала она. — Женщина тебе всю жизнь должна. Борщ, рубашки, тазики оливье.
Он замолчал.
Нина сняла с подоконника таз с салатом, поставила его в раковину. Открыла кран. Вода зашумела, смывая майонезную корку. Она смотрела, как слои — картошка, морковь, колбаса — плывут в сток.
— Эй, ты что делаешь? — Пётр привстал. — Нин, ты… ты чего, он же нормальный ещё.
— Нормальный, — спокойно сказала она. — Просто я ненормальная.
Она поставила тазик на край раковины, отряхнула руки.
— Всё. Досвидания, оливье.
— Ты хоть бы спросила, — обиженно протянул он. — Я бы доел.
— Вот, — Нина повернулась к нему. — Вот ключевое слово — "я бы доел". Не "мы". Ты всегда "я бы". А ест в итоге — "Нина, чего добру пропадать".
Он поковырял вилкой тарелку, в которой оставались вчерашние картошка и селёдка.
— Да ты у нас обидчивая стала, — произнёс он, не глядя.
— Не обидчивая, а взрослая, — сказала она. — Пятьдесят пять лет, между прочим. Это тебе не девчонка.
Она вышла из кухни, хлопнув дверью чуть сильнее, чем хотелось. В коридоре было прохладнее. Халат топорщился на боках, и Нина вдруг с острым раздражением заметила, как пояс врезается в талию. Сняла халат, бросила на стул, осталась в старой домашней футболке.
В зеркале на шкафу — её лицо. Не самое плохое, если честно. Морщины у глаз, щеки чуть полнее. Но не в этом было дело. Дело было в ощущении, что её кто‑то надувает изнутри, и это даже не оливье.
Она вернулась в комнату, достала из тумбочки свой блокнот. Там, между записями про клиентов и лаки, был листочек с её кривым почерком: "С января — за себя. Сначала — здоровье". Она написала это в середине декабря, когда в очередной раз возвращалась с поликлиники, устав от очередей.
— С января, — пробормотала она. — Ну вот, январь наступил. Поздравляю.
За спиной послышались шаги. Пётр протиснулся в дверной проём, почесал затылок.
— Чего ты там бурчишь?
— Себя поздравляю, — не оборачиваясь, ответила Нина.
— С чем?
— С прозрением.
— Ой, начинается… — он сделал жест рукой. — Давай без философии. Я на работу скоро.
— На работу он, — Нина поднялась. — На работу ты всегда успеваешь.
— Нина…
— Что "Нина"? — она наконец повернулась к нему. — Я тебе слово скажу — ты уже устал. От моих слов. А от мисок, кастрюль и тазиков не устаёшь. Интересно.
Он устало опёрся о косяк.
— Ты чего хочешь, скажи уже по‑русски.
— Я хочу… — она замолчала, прислушиваясь к себе. И вдруг поняла, что точной формулировки у неё нет. — Я хочу перестать доедать за всеми. В прямом и переносном смысле.
— Ну так не доедай, — раздражённо бросил Пётр. — Кто тебя заставляет?
Она посмотрела на него долго.
— Ты, — тихо сказала Нина. — Годами.
Он поднял брови.
— Я?
— Ты. Своим: "Не выкидывай, жалко". "Съешь, кому я готовил?" "Ты ведь дома целый день, разогрей, поешь". "Я на работе устал, мне некогда".
— То есть я виноват, что ты ешь? Прекрасно.
— Ты виноват, что я живу остатками, — сказала она. — Того, что осталось от тебя, от еды, от твоего времени.
Он махнул рукой.
— Всё, понесло. Праздники на мозги действуют. Хочешь — худей. Бегай вокруг дома. Мне‑то что.
— Тебе — ничего, — она кивнула. — В этом вся проблема.
Он ушёл в коридор, загремел вешалкой, натягивая куртку.
— Я пошёл. Не жди к обеду, у нас там аврал.
— Я и не собиралась, — ответила Нина.
Хлопнула входная дверь, в квартире стало тихо до звона. Только где‑то в ванной лениво капал кран.
Нина села на диван, поджав ноги. Тишина сначала давила, потом стала удобной, как старый халат. Она снова подумала о весах. О пяти кило. О том, как Пётр вчера вечером радостно орудовал ложкой, накладывая ей "ещё ложечку" салата. Как она по инерции кивала.
"Я сама виновата", — мелькнула мысль. Но тут же поднялась другая: "А с чего, собственно, я всё время виновата?"
Телефон на тумбочке завибрировал. Сообщение от Лены, постоянной клиентки.
"Ниночка, а завтра сможем в 10? У меня тут ногти ужас, за праздники съела всё, что не прибито)))"
Нина невольно усмехнулась. Напечатала: "Сможем. И я съела. Но больше — не будем". Поставила смайлик, потом стёрла. Оставила просто текст.
Она ещё немного посидела, потом решительно встала. Прошла на кухню. Открыла шкафчик, достала старую механическую кухонную весы. Поставила на стол. На одной чаше — яблоко, на другой — пачка печенья.
— Так, — пробормотала она. — Будем дружить с реальностью.
Где‑то глубоко внутри зашевелилось странное чувство — не злость уже, не обида, а какое‑то твёрдое, хрустящее, как корочка хлеба, решение.
К обеду она уже успела: разобрать холодильник, выкинуть половину "жалко", сварить себе лёгкий суп, записать в блокнот: "С сегодняшнего дня — ничего доедать не буду. Ни за ним, ни за кем".
К вечеру пришла Лена, села за стол, вытянула к ней руки.
— Ну что, как праздники? — спросила Лена. — Я вот встала сегодня на весы, думала, инфаркт получу.
— А я не получила, — ответила Нина, обрабатывая ей кутикулу. — У меня просто разговор получился.
— С кем?
— С весами. И с мужем.
Лена хмыкнула.
— Мужа легче выкинуть, чем весы, — сказала она.
— Весы хотя бы честные, — спокойно ответила Нина.
Они посмеялись, но в глубине Нине было не до смеха. Она вспоминала, как Пётр смотрел на неё сегодня утром — устало, как на проблему, которую он не заказывал.
После ухода Лены она убрала рабочее место, протёрла стол. На кухне за окном сгущались ранние сумерки, окна запотели. Она включила свет, лампочка под абажуром чуть помигала.
Телефон снова вибрировал — на этот раз Пётр.
— Ну что, — его голос был громкий, как обычно. — Ты там ещё дуешься?
— Нет, — Нина ответила спокойно.
— И правильно. Я вот сейчас с ребятами… Салат у нас тут в столовой какой‑то, свинцовый. Я твой вспомнил.
— Доешь там, — сказала она. — Чего добру пропадать.
Он хохотнул, не уловив интонации.
— Во-во. Ладно, приду поздно. Мне, если что, разогрей чего‑нибудь.
— Посмотрим, — произнесла Нина и отключилась.
Слова его — "разогрей чего‑нибудь" — повисли в воздухе. Она открыла холодильник. На полке стояли аккуратно разложенные контейнеры с тем, что она себе оставила: овощи, курица, суп. Ни одной кастрюли с "на трое суток".
В этот момент в голове что‑то щёлкнуло.
"Я не ресторан, — подумала она. — И не столовая самообслуживания".
Она взяла блокнот и под линией "С сегодняшнего дня — ничего доедать не буду" дописала: "И ничего готовить "на всякий случай". Только по договорённости".
Рука дрогнула — сама от себя такого не ожидала.
Вечером, когда за окном уже была темнота в четыре вечера, и в подъезде эхом отдавался грохот мусоропровода, Пётр вернулся. Скинул ботинки в коридоре, сунул нос на кухню.
— Чего у нас на ужин? — привычно спросил он, глядя мимо неё, прямо в сторону плиты.
Нина стояла у стола, резала себе салат из капусты. На плите было пусто. На столе — одна тарелка, один прибор.
— У меня — салат, — спокойно ответила она.
— А у меня? — даже не сразу понял он.
— А у тебя… — Нина подняла глаза. — У тебя руки есть. И холодильник тоже.
Он моргнул.
— В смысле?
— В прямом, — она поставила нож. — Я решила, что больше не буду доедать. И не буду наготовливать "на всякий пожарный". Готовлю себе. Хочешь — договоримся.
— Подожди… — он шагнул ближе. — Это шутка такая, что ли?
— Нет, — ответила Нина. — Это не шутка. Это январь. Я же обещала себе.
Он оглядел пустую плиту, одну тарелку, её спокойное лицо. В глазах мелькнуло что‑то, похожее на растерянность.
— Ты чего, обиделась из-за этих несчастных пяти кило?
— Не из‑за пяти, — сказала она. — Из‑за пятидесяти пяти лет.
Между ними повисла тяжёлая пауза.
Пётр будто впервые за много лет увидел на кухне не только кастрюли и чайник, но и женщину, которая стоит у стола, не накладывая ему "ещё ложечку".
— Так, — он понизил голос. — Давай по‑нормальному. Это что сейчас было?
Нина вдохнула. Очень медленно, как перед прыжком.
— Это было моё решение, — произнесла она. — С сегодняшнего дня я живу не "как тебе удобнее", а как мне не стыдно на весы вставать. И на свою жизнь смотреть.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты сейчас вообще о чём? О еде или…
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— О нас, Петь.
Он открыл рот, но не успел ничего сказать. В этот момент в коридоре громко звякнул дверной звонок — резкий, настойчивый, как выстрел.
Оба вздрогнули.
— Кого это ещё принесло? — пробормотал он, нахмурившись. — Я никого не жду.
Нина вытерла руки о полотенце, вышла в коридор. Сердце почему‑то заколотилось чаще, будто за дверью стояло что‑то, что давно откладывали открыть, как старый шкаф.
Звонок повторился, ещё громче, с короткой паузой, будто человек за дверью хорошо знал их привычки и был уверен, что его услышат.
Нина потянулась к дверной ручке, потом вдруг остановилась на полпути.
— Ну чего ты замерла? — нетерпеливо бросил из кухни Пётр. — Открой уже, кто бы там ни был…
Она на секунду прикрыла глаза, вдохнула поглубже, чувствуя, как внутри поднимается то самое твёрдое, хрустящее решение, и повернула ключ.
Дверь начала медленно открываться — и то, что Нина увидела на пороге, заставило её на миг забыть и про оливье, и про весы, и про только что сказанные слова.
На пороге стояла девушка лет тридцати. Нина моргнула — лицо казалось знакомым, но не сразу поняла, откуда. И только когда девушка улыбнулась, чуть виновато, потянулась к воротнику пальто — до Нины дошло.
— Юлька? — выдохнула она. — Ты что… ты же, вроде, в Питере…
— Была, — коротко ответила та. — Можно войти?
Пётр уже стоял за спиной у жены, нахмурился.
— А я-то думал, кто там ломится. Заходи, раз приехала. Но хоть бы позвонила заранее.
Юля шагнула в прихожую, стряхнула с шапки снег — белые крошки упали на коврик, сразу растаяли.
— У меня… получилось спонтанно, — она поставила сумку. — Переезд.
Нина молча взяла у неё пальто, повесила. Лицо дочери было уставшее, глаза — какие-то настороженные.
— Что значит "переезд"? — не выдержал Пётр. — Ты что, насовсем, что ли?
Юля кивнула.
— Кажется, да.
В кухне ещё пахло капустой и чем-то нейтральным — запахом новой жизни, как подумала Нина. Она молча указала на стул:
— Садись. Будешь чай?
— Давай, — кивнула Юля, опускаясь. — У вас тепло.
Пётр с шумом налил воду в чайник. В воздухе повисло странное напряжение — будто за одним столом вдруг оказались люди, у которых накопилось слишком много невысказанного.
— Что-то случилось? — тихо спросила Нина.
Юля посмотрела на мать, потом отвела взгляд.
— Расстались мы. С мужем.
Пётр вскинул голову.
— Опять?
Нина резко обернулась:
— Пётр!
— Ну что? Я ничего такого… Просто спрашиваю, — развёл тот руками.
Юля стиснула пальцы на коленях.
— Не опять. Окончательно. Я сняла квартиру, но сегодня — хоть одну ночь у вас, ладно?
Нина кивнула.
— Конечно, дочка.
— На кухне места хватит, — сухо добавил Пётр. — Диван на всякий случай ещё не выкинул.
— Я на кухне не сплю, — спокойно, почти без эмоций сказала Юля.
Тишина стала вязкой, как густой кисель. Скрип половицы, шорох воды, стук чашек — всё звучало громче обычного.
Нина поставила перед дочерью чай, рядом — маленькую вазочку с печеньем.
— Скажи хотя бы, почему.
— Потому что устала, мама. — Юля подняла взгляд. — Всё время что-то кому-то должна. Всё по одной и той же схеме. Долго думала, откуда во мне это взялось… теперь поняла.
Пётр шумно поставил кружку.
— Это ещё что за намёки?
— Не намёки, — Юля пожала плечами. — Наблюдения.
Нина почувствовала, как внутри всё стянулось в тугой узел.
— Может, потом поговорим, а? Не сейчас. Она только приехала.
— Да пусть говорит, — отрезал Пётр. — Раз начала.
— Ты не слышишь — она устала.
— Все устали, — упрямо бросил он.
— Только одни из нас хотя бы признались себе в этом, — негромко сказала Нина.
Он нахмурился, но промолчал. Слишком поздно понял, что силы как будто ушли, осталась только усталость — липкая, густая, без злости.
Юля сидела тихо, обхватив кружку.
— Мам, а у тебя-то как дела? — спросила она, словно пытаясь сгладить.
Нина усмехнулась.
— Начала новую жизнь прямо сегодня.
— Серьёзно?
— Угу. С холодильника.
— О, — усмехнулась Юля. — Это сильно.
— Ещё не знаю, хватит ли меня надолго, — призналась Нина. — Но хоть попробую.
Пётр шумно выдохнул:
— Опять это твоё "с собой работаю"? Скажи честно — просто обиделась на меня.
— Нет, — спокойно ответила Нина. — Просто перестала путать заботу и удобство. Для тебя — я удобство. Для себя — хочу быть человеком.
— Господи, — закатил глаза он. — Послушались психологов из телевизора.
— Нет, — Нина поставила чашку. — Просто увидела себя. Без тебя рядом.
Юля чуть отстранилась, но не сказала ничего. В её взгляде блеснула осторожная поддержка.
Пётр встал, потянулся к верхней полке, где лежали сигареты, потом вспомнил, что на кухне не курят. Опустил руку, уставился в окно. За стеклом медленно падал новый снег, мягкий, будто первый за зиму.
— Ну и что теперь? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты собираешься развестись, да?
Нина выглядела спокойно, но губы дрожали.
— Я собираюсь пожить. Это пока всё, — сказала она.
Он повернулся.
— А я где в этой схеме?
— Не знаю, — вздохнула она. — Зависит от того, готов ли ты в ней быть не центром.
Юля молча смотрела на родителей. Что-то в её лице меняться стало — детское недоверие уступало месту тихому пониманию.
— Знаете, вы меня учили всё время — мириться, не спорить, уступать, — сказала она наконец. — А я вот слушала, смотрела и думала: может, зря? Может, надо было наоборот?
Нина усмехнулась.
— Может, пора учиться вместе.
Пётр хотел что-то ответить, но в его телефоне зазвонил будильник. Он передёрнул плечами, выключил.
— Мне завтра рано, — коротко сказал он. — Идите спать, девочки.
Он ушёл в спальню, окно хлопнуло от сквозняка.
Нина и Юля какое-то время молча сидели. Слышно было, как в соседней комнате старые пружины кровати скрипнули.
— Мам, ты молодец, — тихо произнесла Юля.
— Да какой там, — вздохнула Нина. — Просто устала бояться.
— А я вот, — Юля вдруг улыбнулась, — тебя сегодня видела и подумала: ты другая. Как будто свет включили.
Нина махнула рукой, но уголки губ всё-таки дрогнули. Она посмотрела на окно. Новый снег падал всё гуще, белыми хлопьями.
— Знаешь что, — задумчиво сказала Нина. — Завтра купим новые весы. Те старые пусть останутся ему — символ стабильности.
Обе засмеялись. Негромко, устало, но по-настоящему.
Когда Юля ушла в комнату, Нина осталась одна. Взяла старый блокнот, раскрыла на странице с записями. Дописала: "Жизнь делится не на до и после. На «почему терпела» и «почему ждала». Хватит ждать".
В дверь спальни послышался шорох — Пётр повернулся на кровати.
Нина положила ручку, подошла к окну. Там, за стеклом, двор светился от снега. Тихий, чистый, белый.
Она почувствовала странное спокойствие — не радость даже, а пустое место, готовое заполняться чем‑то настоящим.
В зеркале отражалась женщина. Не идеальная, не молодая, но впервые — живая.
Телефон зазвонил снова. На экране — сообщение от Лены:
"Нин, слушай, а ты оказалась права вчера. Я сегодня за ужином не доела котлету. Чувство как будто впервые себя пожалела".
Нина улыбнулась, написала в ответ коротко: "Вот и отлично. С этого всё начинается".
Она выключила свет и тихо вышла из кухни. Впервые за много лет — не обернувшись на плиту.
В гостиной стояла тишина, но в ней больше не было тяжести. Только ожидание.
И где‑то за окном, под серым небом и падающим снегом, Нина вдруг ощутила — завтра можно будет дышать чуть свободнее.
Конец.***