Тишину разрезал на куски резкий, требовательный звонок на кухне. Я узнала этот звук — свекровь. Моя рука, выравнивавшая кремовую глазурь на торте, дрогнула. Шоколадная гладь пошла волнами.
В дверях кухни возник Сергей, мой муж. Он остановился, оглядывая стол, заваленный мисками, весами и этим трёхъярусным кремовым творением, в которое я вложила полдня. Глянул мельком в сторону торта, по мне в заляпанном фартуке, и в уголках его губ заплясала знакомая усмешка.
— Ну и махина, — протянул он, кивая на десерт. — Прямо как у тебя, Кать, не так давно. Особенно вот тут. — Он небрежно ткнул пальцем в воздухе, на уровне моих бёдер.
Всё внутри замерло. Даже звук кипящего чайника куда-то провалился. Я смотрела на его лицо — милое, родное, ежедневное. И вдруг оно стало похоже на маску. Чужую.
— Что? — только и выдохнула я.
— Да шучу я, шучу, — отмахнулся он, уже поворачиваясь к холодильнику. — Не кипятись. Ты же сама вчера говорила, что джинсы жмут. Я просто подтверждаю. Кстати, мама звонила, просила напомнить тебе про её любимое печенье к завтрашним гостям. Ты же по пути заедешь?
Он открыл холодильник, достал банку солёных огурцов. Хрустнул одним, громко, с наслаждением. Этот звук вдруг стал омерзительным.
Я медленно положила нож для выравнивания. Взглянула на торт. На его идеальную, блестящую поверхность. На спину мужа в растянутой домашней футболке.
— Нет, — тихо, но чётко сказала я. — Не по пути.
— Как не по пути? У тебя же машина, — не оборачиваясь, бросил он.
— Машина есть. Пути — нет.
Он повернулся, на лбу легла складка непонимания.
— Кать, ты чего?
— Я ничего. Всё в порядке.
Я аккуратно взяла широкую лопатку, подцепила край торта, ровный срез глазури с небольшим дефектом, и перенесла его в мусорное ведро. Потом взяла рулон пищевой плёнки и начала плотно, тщательно обматывать торт, как мумию. Подняла его — тяжесть отдалась в запястьях.
— Ты куда его? — удивление в его голосе сменилось лёгкой досадой.
— Отвезу, — сказала я, проходя мимо него в коридор с холодным кремовым грузом в руках.
— Кому? Маме? Так она печенье просила, не торт.
— Твоей маме, — уточнила я, уже надевая пальто. — Вместо печенья. Пусть оценит масштабы.
Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком.
Дождь начинался с редких, тяжёлых капель, оставлявших тёмные пятна на асфальте. Я поставила торт на пассажирское сиденье, завела машину и просто поехала, без цели. Стеклоочистители монотонно шуршали, ритм их движения успокаивал.
Я ехала не к свекрови. Мысль о её завтрашнем званом обеде, на котором я снова буду невидимой обслуживающим персоналом, вызывала тошноту. Я свернула в знакомый, но давно забытый район — студенческое общежитие, потом первые съёмные квартиры с подругами. Остановилась у пятиэтажки в стиле брежневского модерна, где на третьем этаже жила Наташа.
Мы не виделись года четыре. С последней её выставки. После моего замужества, выкидыша, погружения в быт линии наших жизней разошлись. Я поднялась, позвонила.
Дверь открылась не сразу. Потом щёлкнул замок, и в проёме возникла она — в растянутом свитере, с кисточкой в руках и ярко-синим пятном краски на щеке. Увидев меня, а потом торт, её глаза округлились.
— Кать? Ты? Господи, войди! Что это за чудище?
Её мастерская была залита тёплым светом настольных ламп и пахла скипидаром, кофе и сушёными травами. На мольберте стоял почти законченный портрет пожилой женщины с невероятно живыми, грустными глазами. Я поставила торт на стол, заваленный эскизами и тюбиками.
— Поможешь уничтожить? — попросила я, снимая пальто.
— Это я мастерица, — Наташа без лишних вопросов достала две тарелки, нашла нож. — День рождения чей? Или годовщина?
Она отрезала два огромных, несуразных куска. Мы сели на потертый диван.
— официальное прощание, — сказала я, отламывая вилкой кусочек бисквита.
Наташа не стала расспрашивать. Она заговорила о своей новой серии картин, о том, как сняла эту мастерскую, о сумасшедшей собаке соседа, которая однажды съела её холст. Я рассказывала о случайных удалённых заказах по дизайну, которые стала брать пару месяцев назад. Мы говорили о жизни. Не о весе, не о мужьях, не о детях, которых нет. О красках, о книгах, о вкусе этого невероятно сладкого, почти приторного крема. Мы смеялись. Я чувствовала, как каменная тяжесть в груди понемногу тает, уступая место лёгкой, почти забытой теплоте.
Часа через два торт был уничтожен наполовину. Я смотрела на Наташины руки, сильные, в краске и маленьких шрамах, и вспоминала другие руки. Руки Лики, тренера в бассейне.
Лика появилась в моей жизни, когда я уже перестала в неё верить. После выкидыша мир сузился до размеров нашей квартиры и экрана телевизора. Сергей работал больше, я сидела дома, заедая тишину и пустоту пирожными, которые он привозил, словно откупные. «Не грусти», — говорил он, целуя в макушку. И уходил в свой кабинет. А я ела. Мне было невкусно, но я ела, потому что это было хоть какое-то ощущение.
Я раздалась, как тесто на дрожжах. Сорок восьмой размер. Пятьдесят. Я носила балахоны и не смотрела в зеркала. Сергей сначала молчал. Потом начал аккуратные атаки.
— Катюш, у нас в офисе корпоративная скидка в фитнес-клуб, может, сходишь?
— Я устаю, Серёж.
— Диетолог хороший есть, я спрошу…
— Не надо диетолога.
Он сдался. Но его взгляд изменился. Он перестал меня видеть. Он видел проблему, которую не знал, как решить. Его прикосновения стали редкими и казёнными.
Лика жила этажом выше и представлялась соседкой с красного скутера. Она не была худышкой. Она была крепкой, плотной, и носилась по двору в леопардовых легинсах, не обращая внимания на взгляды. Как-то раз мы столкнулись в лифте, я, с пакетами из кондитерской, она, со спортивной сумкой.
— О, углеводная бомба в действии! — весело сказала она. — Поддержишь локальную предпринимательницу? Одну штуку?
Я растерянно протянула пакет. Она выбрала наполеон, откусила половину, закатила глаза от удовольствия.
— Боже, год сидела на куриной грудке, пока с мужем суды тягала. Теперь навёрстываю. Я, кстати, Лика. Тренер по плаванию. Так что: и отчаявшихся.
Она говорила быстро, ярко, и в её присутствии моя серая реальность будто подсвечивалась. Через неделю я пришла в бассейн при поликлинике. Купила самый закрытый, чёрный купальник.
— Забудь про всё, — сказала Лика у бортика. — Ложись на спину и дыши. Просто слушай, как вода тебя держит.
Вода была тёплой, почти парной. Я легла на спину, закрыла глаза. И случилось чудо — меня держало. Всю. Каждый сантиметр, каждую складку, каждый грамм. Вода не осуждала. Она просто принимала. Слёзы текли по моим вискам, растворяясь в хлоре.
— Видишь? — голос Лики был рядом. — Оно умеет. Твоё тело. Оно просто забыло, что умеет.
Я стала ходить к ней. Не для похудения. Для тишины. В воде не было его взглядов, его молчаливого ожидания. Не было зеркал. Мы не говорили о весе. Мы говорили о дыхании, о том, как работают мышцы, о том, как приятно чувствовать силу в собственных руках, отталкиваясь от воды.
Однажды после тренировки я зашла в магазин и вместо привычной сдобной булки купила груши и творог. Потому что захотелось. Это было маленькое, личное чудо.
— Ты что-то поменяла? — как-то спросил Сергей за ужином, внимательнее обычного глядя на меня.
— Нет, — ответила я.
— Странно. Вроде посвежела что ли.
Он потянулся через стол, чтобы коснуться моей руки, но в этот момент завибрировал его рабочий телефон. Он вздохнул, отодвинулся. Мгновенная искра надежды погасла. Он снова ушёл в свой мир, где я была лишь элементом декора, требующим периодического обслуживания.
Настоящий удар пришёл оттуда, откуда я его всегда ждала — от его матери. На её день рождения я, наученная Ликой, сделала лёгкий фруктовый десерт. Потратила на него весь день.
— Катя, за ум взялась, — встретила меня свекровь, кивая на мою спортивную сумку (я ехала с тренировки). — Серёжа говорил, ты плаваешь. Правильно. Надо собой заниматься.
За столом она раздавала комплименты подругам, а мне молча подкладывала в тарелку салат «Оливье». — Кушай, тебе силы нужны. Надо ребёночка вынашивать, а не по бассейнам скакать.
Подруги вежливо улыбались. Сергей уткнулся в телефон. А когда подали мой десерт, свекровь скривила губы.
— Что-то не сладко, Катюша. Сахар пожалела? Или для себя делала?
Я сидела, сжимая под столом салфетку в комок. Смотрела на мужа. Ждала. Он поднял голову, вздохнул.
— Мам, ну хватит. Катя старалась.
— Да я вижу, что старалась, — парировала она. — Но на людей надо готовить, а не на моделей.
Всю дорогу домой мы молчали. Он включил радио. Я смотрела в окно. У подъезда он сказал:
— Не принимай близко к сердцу. Она же из другого времени.
— Ты мог меня защитить.
— Я же защитил. Сказал — хватит.
— После того как она всё сказала.
Он резко выключил зажигание.
— Катя, ну хватит! Тебе сделали замечание — неприятно, да. Но может, и правда стоило нормальный торт испечь? Ты же знаешь, мама сладкое любит!
Я вышла из машины, не слушая продолжения. Поднялась домой. Стояла в тёмной прихожей и понимала, что это не про торт. Это про всё. Про то, что в этой семье я навсегда осталась невесткой, которую надо исправлять, а не человеком, которого надо уважать.
На следующее утро я пришла к Лике и сказала:
— Я не хочу худеть. Я хочу перестать извиняться за то, что я есть.
Она кивнула, без улыбки, сразу.
— Хорошо. Тогда забудь весы. Забудь размеры. Будем учиться чувствовать. Придёт время — само тело подскажет, что ему нужно.
Это было трудно. Старые привычки, страх, стыд — всё это сковывало сильнее любого жира. Но я продолжала. Потому что в бассейне, делая упражнение, я впервые за долгое время почувствовала не боль и усталость, а азарт. «Ещё раз», — сказала я себе. И сделала.
Я перестала прятаться. Купила себе яркую футболку, не чёрную. Стала готовить то, что хочу, а не то, что «положено». Иногда это была запечённая рыба с овощами, иногда — паста с двойной порцией сыра. Я училась слушать себя.
Сергей жил параллельной жизнью. Его мир состоял из проектов, дедлайнoв и тихого недовольства, которое прорывалось в мелочах. «Опять на тренировку?», «Может, хватит уже?», «Ты вроде лучше выглядишь». Его слова больше не ранили. Они отскакивали, как горох от бронежилета, который я по крохам собирала в себе.
А потом был этот день. День рождения его мамы. Я отказалась ехать. Он поехал один, а я, движимая странным, ироничным бунтом, решила испечь тот самый, «правильный» торт. Жирный, сладкий, калорийный. Для себя. В знак протеста против всех их правил.
И вот он стоял, почти готовый. А Сергей вернулся раньше и выдал свою «шутку».
Вернувшись от Наташи, я застала в квартире свет и тишину. Сергей сидел на диване, перед ним на столе лежала раскрытая брошюра какого-то курорта. Он обернулся, лицо его было напряжённым.
— Где ты была? Мама в истерике — ты прислала ей с курьером какой-то торт без предупреждения! Она не знала, что с ним делать!
— Я ничего не присылала, — спокойно сказала я, снимая обувь. — Я отвезла торт подруге. Ей понравилось.
— Какая ещё подруга? Катя, что с тобой происходит? — он встал, тыча пальцем в брошюру. — Я тут для нас сюрприз приготовил! Хотел на выходные в спа свезти, отдохнуть, наладить всё. А ты ведёшь себя как обиженный ребёнок! Из-за одной невинной шутки!
Я подошла к окну, посмотрела на тёмный двор, на отражение комнаты в стекле. Потом повернулась к нему.
— Это не из-за шутки, Сергей. Это из-за каждой твоей шутки. Из-за каждого твоего взгляда, который меня взвешивает. Из-за твоего молчания, когда твоя мама говорит мне гадости. Ты давно перестал видеть меня. Ты видишь проект. Неудачный проект, который нужно срочно исправить.
— О чём ты? Я всегда тебя поддерживал! Предлагал спортзал, врачей…
— Ты предлагал меня исправить! А поддержать — это было бы обнять и сказать «всё хорошо». Или просто промолчать!
Его лицо залилось краской.
— внушительный, я виноват? В том, что ты два года сидела в депрессии и заедала её тоннами сладкого? В том, что я один тянул всё? Я работал, обеспечивал, а ты… ты только страдала и толстела! А теперь нашла какую-то Лику и вообразила себя психологом!
Раньше такие слова убили бы меня. Теперь они звучали пусто, как треск сгорающей бумаги. В них не было правды. Была лишь злость человека, теряющего контроль над тем, что он считал своей собственностью.
— Я не вообразила, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я просто проснулась. И поняла, что живу с человеком, который любит меня с условиями. «Если ты похудеешь, если ты станешь удобной». Мне это больше не нужно.
— Так скажи прямо — ты уходишь.
— Нет, — я сделала шаг навстречу. — Это ты уходишь. В свой спа. Или куда захочешь. Квартира в ипотеке, которую мы платили вместе, пока я работала. Мои деньги тоже здесь. Я остаюсь.
Он смотрел на меня, и в его глазах бушевало непонимание. Он не узнавал эту женщину. И это была чистая правда. Та Катя, что извинялась за своё существование, умерла. Осталась я.
Он простоял так, кажется, целую минуту. Потом резко развернулся и шагнул в спальню. Через некоторое время вышел с дорожной сумкой, на ходу натягивая куртку.
— Позвонишь, когда одумаешься, — бросил он, не глядя, и вышел.
Дверь закрылась. Тишина, наступившая после, была не пустой, а насыщенной, густой, как хорошие сливки. Я обошла квартиру. Подошла к большому зеркалу в прихожей, в которое всегда старалась не смотреть. Посмотрела. Прямо. Не оценивая, не критикуя. Просто увидела женщину. Не идеальную. Не ту, что на обложках. Свою.
Потом я подошла к столу, взяла брошюру про спа-курорт. Аккуратно разорвала её пополам, потом ещё и ещё. Отнесла клочки на кухню и выбросила. Рядом лежала пустая упаковка от масла. Я выбросила и её.
Завтра, подумала я, позвоню риелтору Наташиного брата. Спрошу про раздел ипотеки. А ещё позвоню Лике, скажу, что готова попробовать не только плавать, но и, может, записаться на её силовую группу. Просто узнать, на что ещё способно это тело.
Я выключила свет в гостиной и пошла в спальню. Мимо пустой вешалки для его халата. Мимо его прикроватной тумбочки. Легла на свою сторону кровати, ту, что всегда была моей, даже когда казалось, что у меня ничего своего нет. Повернулась на спину, положила ладони на живот. На тот самый, про который он сегодня пошутил.
И впервые за много-много лет мне не было стыдно. Не было желания втянуть его, спрятать. Было спокойно. Было тихо. Было моё.