Разрыв
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упала фотография в деревянной рамке. Стекло звонко разлетелось на сотни осколков, разрисовав паркет звездопадом. На снимке мы смеялись, обнявшись, на фоне еще не достроенного дачного дома. Всего два года назад.
Алексей уехал к маме. Сказал, что так будет лучше. Для нас обоих. Его «Лада» фыркнула выхлопом под нашими окнами и умчалась в сырую ноябрьскую темноту. Я осталась стоять посреди гостиной, вцепившись в спинку кресла, чтобы не упасть.
Потом были дни, похожие на густой, липкий туман. Я ходила по квартире, нашпигованной воспоминаниями, как мину замедленного действия. Вот его любимая синяя кружка, вот книга, которую он не дочитал, заложенная старой театральной программкой. Звонила ему на третий день. Трубку взяла свекровь.
«Он не хочет говорить, Ирочка. Давай вы оба остынете».
Я «остывала» неделю. Писала сообщения, которые оставались без ответа. Словно кидала письма в черную бездонную дыру. Потом собрала волю в кулак и поехала сама. К тому самому дому в пригороде, где прошло наше первое свидание, где его мама, Валентина Петровна, потчевала меня блинами с вишневым вареньем.
Мне открыл он. Посмотрел чужими, усталыми глазами. За его спиной в коридоре висело то самое зеркало в резной раме, в которое я когда-то смотрела, поправляя прическу перед тем, как идти гулять с ним в лес.
«Лёш… Давай поговорим. Можно я войду?»
Он не отодвинулся, загораживая проход.
«Не надо, Ира. Все уже сказано».
«Ничего не сказано! Ты уехал посреди ссоры! Мы даже не…»
«Мы все обсудили за последние полгода, – голос его был плоским, как выглаженная утюгом ткань. – Просто нам пора признать. Не срастается».
За его плечом мелькнуло испуганное лицо Валентины Петровны. Она что-то сказала тихо, но Алексей лишь покачал головой. Он выглядел несчастным. Таким же несчастным, как я. Но это несчастье почему-то не соединяло нас, а расталкивало в разные углы, как одноименные полюса магнита.
«Значит, все? Просто… все?» – выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Он молча кивнул. И закрыл дверь. Не резко, не хлопнув. Очень тихо, окончательно. Этот тихий, вежливый щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Вернуться обратно не удалось.
Обратной дороги не было. Была только эта – вперед, в холодную, неуютную пустоту, где на стене висела дыра от гвоздя от нашей общей фотографии, а на полу так и лежали осколки, которые я, словно завороженная, все не могла убрать.
Я вернулась в нашу – теперь уже мою – квартиру. Подошла к окну. Напротив, в таком же панельном доме, горели окна. Там жили свои истории: ссоры, примирения, ужины, тихие вечера. А здесь наша история закончилась. Не взрывом, а тихим, постепенным расхождением траекторий, которое стало очевидно всем, кроме нас самих. Пока не грянул этот последний, отчаянный поворот ключа в замке.
Я вздохнула, впервые за много дней глубоко и полно. Потом пошла за веником и совком. Пора было убрать осколки.
Дождь за окном не кончался. Он стал таким же фоном моей жизни, как тиканье часов и редкие гудки машин ночью. Ключ лежал на тумбе, как артефакт забытой цивилизации. Я обходила его стороной, будто он был заряжен статическим электричеством.
Прошла еще неделя. Я начала замечать детали, которые раньше тонули в общем фоне нашего совместного быта. Оказывается, рассвет в ноябре бывает не серым, а перламутрово-сизым. Оказывается, магазин на углу продает свежий круассаны по утрам, и они пахнут именно так, как должны пахнуть — маслом и теплом. Оказывается, в тишине можно услышать, как шуршат страницы книги, которую ты наконец-то взяла с полки — ту самую, что он дарил на день рождения два года назад с надписью: «Моей умнейшей девушке». Я тогда смеялась и говорила, что это комплимент с подтекстом.
В пятницу вечером раздался звонок в дверь. Не звонок телефона — именно в дверь. Резкий, настойчивый. Сердце ёкнуло: «Он». Но когда я посмотрела в глазок, то увидела искаженное выпуклым стеклом лицо Сергея, нашего общего друга. Он был один, с бутылкой в руке и виновато-озабоченным выражением лица.
Я открыла.
«Привет, Ир. Можно? Я… не по делу. Ну, то есть по-человечески».
«Заходи».
Он прошел, неуклюже снял мокрые ботинки, поставил на тумбу бутылку красного вина. Взгляд его сразу же нашел ключ. Он отвел глаза.
«Я, собственно, извиняться пришел, — начал он, следуя за мной на кухню. — Что вот так, как посредник, этим всем занимался. Неловко как-то».
«Ничего, Сереж. Ты же не виноват». Я поставила чайник.
«Он, кстати… — Сергей замялся, крутя в руках пачку сигарет, которую так и не достал. — Он уехал».
«Куда?» — спросила я, и удивилась ровности собственного голоса.
«Не знаю точно. Говорил, что надо сменить обстановку. Взял отпуск на работе, купил билет куда-то на юг. Кажется, в Сочи. Уехал сегодня утром».
Чайник зашумел, закипая. Я ждала, что почувствую боль, ревность, обиду. Но почувствовала лишь легкое головокружение, будто сделала шаг в пустоту, а там оказалась не пропасть, а просто следующая ступенька.
«И что ты думаешь об этом всем?» — спросил Сергей, внимательно глядя на меня.
«Я думаю, что мы оба сейчас как те щенки, которых выбросили в воду, — сказала я неожиданно для себя. — Кто-то поплывет сразу, а кто-то будет сначала паниковать и хлебать воду. Но выплывут оба. Или нет. Но это уже их история».
Сергей свистнул.
«Жестко. Но, наверное, честно».
Мы пили чай, потом открыли его вино. Говорили обо всем, кроме Алексея. О работе Сергея, о новом фильме, о том, как дорожает жизнь. Было легко. По-дружески.
Когда он ушел, обещая «не пропадать», в квартире снова стало тихо. Но тишина эта была уже другого качества. Не давящая, а нейтральная. Как чистый лист.
На следующее утро я проснулась с четким, почти физическим ощущением: пора. Пора убрать ключ.
Я взяла его в руки. Холодный, обычный. Ключ от двери, которая больше не его. От жизни, которая больше не наша.
Я открыла ящик в прихожей, где хранились батарейки, запасные лампочки и прочая дребедень. Положила ключ туда. И закрыла ящик. Не навсегда. Но на неопределенное время.
Потом я сделала то, чего не делала много месяцев — надела наушники, включила громкую, энергичную музыку, которую он не любил, и начала генеральную уборку. Не просто протирание пыли, а нечто тотальное. Переставляла мебель, освобождала полки от безделушек, которые казались милыми, когда мы покупали их вместе на блошином рынке, и теперь выглядели просто как пылесборники.
Собрала два пакета: «выкинуть» и «отдать». В «отдать» ушла его старая футболка с выцветшим принтом, которая мне почему-то нравилась, и несколько книг. В «выкинуть» — сломанная настольная лампа, которую мы все собирались починить, и пачка старых чеков.
К вечеру квартира преобразилась. Она не стала меньше или больше. Она стала другой. В ней появилось пустое пространство. И это пространство дышало. Оно не кричало: «Здесь чего-то не хватает!» Оно тихо говорило: «Здесь есть место».
Я стояла посреди гостиной, смотрела на эту новую, еще не обжитую геометрию комнаты, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую тяжести в груди. Была усталость. Была странная, непривычная легкость. И было тихое, негромкое любопытство. А что будет дальше?
За окном снова стемнело. Дождь кончился. На мокром асфальте отражались огни фонарей и неоновые вывески, растягиваясь в длинные, дрожащие полосы. Я подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу.
Где-то там был он. На юге, у моря, которое сейчас должно быть темным и неспокойным. Он пытался убежать от боли, смыть ее соленой водой и чужим солнцем. А я осталась здесь, в нашей общей раковине, выскребая из нее остатки песка и старой жизни, чтобы когда-нибудь услышать, как в ней зазвучит новый шум — шум моего собственного, отдельного моря.
Я отдернула руку от стекла. Пора было принимать душ, варить ужин, жить этим вечером, этой ночью. Завтра будет новый день. И он будет моим. Не нашим. Моим.
И в этом, как я вдруг поняла, не было ни победы, ни поражения. Была только простая, неопровержимая география одиночества, по которой предстояло научиться путешествовать.
Прошел месяц. Зима окончательно вступила в свои права, заковав город в лёгкий, хрустящий панцирь. Ключ в ящике с батарейками я так и не выбросила, но и не доставала. Он стал просто фактом, как шрам, который больше не болит, но и не исчезает.
Однажды в почтовом ящике я нашла открытку. Без обратного адреса, с видом на море, бьющееся о темные камни. На обороте — всего три слова, написанные знакомым, угловатым почерком:
«Прости. Спасибо. Будь».
Я долго смотрела на эти слова, ждала, когда внутри поднимется буря. Но пришла лишь тихая, печальная волна. И на гребне ее — облегчение. Это был не призыв вернуться. Это была точка. Настоящая, поставленная его рукой. Сначала гневом, потом молчанием, а теперь — этими чернилами на дешевой бумаге.
Я поставила открытку на полку, туда, где раньше стояла наша общая фотография. Она смотрелась там одиноко, но уместно. Как памятник, который не хочется сносить, но перед которым уже не стоишь часами.
Жизнь тем временем набирала обороты, заполняя освободившееся пространство. Я записалась на курсы керамики — то, что откладывала годами, потому что «некогда», «дорого», «а зачем?». Мои пальцы, непривычные к глине, сначала создавали только кривые, неуклюжие чаши. Но был упрямый восторг в самом процессе. В том, чтобы из бесформенной, холодной массы что-то рождать. Даже если это «что-то» тут же разваливалось.
Сергей заходил иногда, мы смотрели кино или просто болтали. Однажды он сказал:
«Знаешь, я с ним созванивался. Он вернулся. Работает, вроде даже записался в спортзал. Говорит, что... что ты была права. Насчет пустот в фундаменте».
Я кивнула, отламывая кусок пиццы. И поняла, что мне больше не больно это слышать. Мне просто... интересно. Как интересно узнать о судьбе персонажа из книги, которую ты давно дочитал.
Главной неожиданностью стала Валентина Петровна. Она позвонила в один из предновогодних вечеров, неловко спросила, не занята ли я, и предложила встретиться. «Без него, Ирочка. Просто так».
Мы сидели в тихой кофейне. Она постарела за эти месяцы.
«Я не прошу ни о чем, — сказала она, крутя в руках чашку капучино. — И не оправдываю его. Он поступил как мальчишка, сбежал от проблемы. Но я хотела сказать... спасибо тебе».
«Мне? За что?»
«За то, что в конце ты была сильнее. Он сломался и убежал. Ты — осталась. И не позволила этому... этому развалу превратиться в грязный скандал. Вы оба сохранили лицо. Это много значит».
Я молчала. Никогда не думала об этом в таком ключе.
«Я буду всегда тебе рада, — тихо добавила она. — Как человеку. Не как невестке. Ты — хорошая».
Когда мы прощались, она обняла меня — сухо, по-старушечьи, пахнувшее лавандой и лекарствами. И в этом объятии не было попытки что-то склеить. Была просто человеческая благодарность и сожаление.
Новый год я встречала одна. Не в подавленном одиночестве, а в сознательном, выбранном. Надела красивое платье, накрыла стол для себя, смотрела «Иронию судьбы» и смеялась в нужных местах. В полночь раздался звонок. Мама. Потом Сергей. Потом подруга из другого города. Мой телефон трещал от сообщений, и в каждом из них было мое имя, а не «вас».
Когда часы пробили двенадцать, я подошла к окну. Город взорвался фейерверками. Яркие, недолгие цветы распускались в черном небе и гасли, осыпаясь золотой пылью. И вдруг я поймала себя на мысли: я смотрю на эту красоту и думаю не о прошлом, не о том, как было бы, если бы... Я думаю о том, как красиво. И что завтра, первого января, я пойду в гости к Сергею и его жене. И что через неделю у меня занятие по керамике, и я попробую слепить что-то высокое, вазу может быть. И что, наверное, весной стоит съездить куда-нибудь. Одна. Просто чтобы посмотреть на мир, который теперь был моим, а не нашим.
ФИНАЛ
Прошло полгода. В моей квартире на полке стояла кривоватая, но обжитая в печи и покрытая глазурью синего цвета ваза. Моя первая, которую не развалили. Из ящика с батарейками я, наконец, достала тот ключ. Не для того, чтобы выбросить. Я отнесла его в гаражный кооператив, к дедушке-соседу, который вечно что-то мастерил.
«Дед Николай, сделайте из него что-нибудь. Арт-объект какой-нибудь», — попросила я.
Он поглядел на ключ, потом на меня, крякнул.
«Бывает, — сказал он. — Из груза память сделать — самое оно».
Через неделю он принес мне металлический подсвечник. Ключ был изогнут, превращен в изящную подставку, где теперь держалась толстая восковая свеча. Я зажгла ее вечером. Пламя было живым, теплым, нестабильным. Оно отбрасывало дрожащие тени на стены, на мою вазу, на открытку с морем.
Он ошибся, когда уезжал, думая, что сбегает от катастрофы. Она уже случилась. Тихая, внутренняя, задолго до хлопнувшей двери. Он просто первым увидел дым и закричал «Пожар!», а я все еще пыталась не верить, что дом уже охвачен пламенем непонимания и усталости.
Мы не смогли потушить его вместе. Но каждый из нас, на своем пепелище, нашел в себе силы не просто выжить, а начать строить заново. Из других материалов, по другим чертежам. Возможно, более надежным.
Я задула свечу. Дымок тонкой струйкой потянулся к потолку, растворяясь в темноте. На столе остался лишь запах воска и тепло.
Я погасила свет и легла спать. Завтра было воскресенье. Я планировала поехать за город, просто погулять по лесу, послушать, как он звучит зимой. Один. Но не одиноко.
А где-то там, в параллельной вселенной своей жизни, он, наверное, тоже завтра что-то планировал. Своё.
И это было не трагедией. Это было просто жизнью. Разной, отдельной, настоящей. После любви, после боли, после прощения — самого себя и другого. После всего.