В свои шестьдесят два года, сорок из которых он отдал преподаванию математики, Павел Петрович научился ценить тишину. Но сейчас тишина в классе 10 «Б» была неправильной. Напряженной.
— Садись, Иванов. Три, — тихо сказал учитель. — И то, только за то, что ты вспомнил фамилию Виета.
Класс выдохнул. Шла подготовка к ЕГЭ, и нервы у всех были на пределе. Все уткнулись в телефоны под партами, ловя последние минуты перед звонком. Все, кроме новенького.
Его звали Саша. Он появился в середине четверти — перевелся откуда-то из Новосибирска, как сказали в канцелярии. Мальчик был странным. Бледный, худой, в свитере, который казался ему великоватым. Он сидел на третьей парте у окна и никогда не доставал телефон. Он просто смотрел. Иногда на доску, иногда на учителя, но чаще — куда-то сквозь пространство, словно видел не обшарпанные стены типовой школы, а что-то совсем иное.
— У нас осталось пять минут, — Павел Петрович постучал мелом по доске. — Кто хочет попробовать решить задачу со звездочкой? Из олимпиады МГУ прошлого года.
Лес рук, разумеется, не вырос. Дети устали. Им хотелось в ТикТок, а не в дебри логарифмических неравенств.
— Можно я? — голос у новенького был тихим, но в абсолютной тишине прозвучал отчетливо.
Саша вышел к доске. Он не сутулился, как большинство подростков, а двигался с какой-то неестественной плавностью. Взял мел.
Павел Петрович ожидал увидеть стандартное решение. Может быть, оригинальный ход. Но то, что начал писать мальчик, заставило учителя встать.
Это была не школьная программа. Это был даже не вузовский курс. Саша писал символы, от которых у Павла Петровича, кандидата физмат наук в далеком прошлом, похолодело внутри. Римановы поверхности. Дзета-функции. Но они были связаны операторами, которых учитель никогда не видел.
— Стой, — хрипло сказал Павел Петрович. — Что это?
Мальчик остановился и обернулся. В его глазах не было ни страха, ни вызова. Только бесконечная, взрослая усталость.
— Это доказательство гипотезы Римана*, Павел Петрович. О распределении простых чисел.
*Гипотеза Римана — математическая гипотеза, сформулированная немецким математиком Бернхардом Риманом в 1859 году. Строгого, неопровержимого доказательства гипотезы пока нет.
Класс зашумел. Кто-то хихикнул: «Во дает, ботаник». Но учитель не слышал их. Он смотрел на доску. Формулы выстраивались в изящную, пугающе красивую архитектуру. Если это было правдой, то мальчик только что, за три минуты, решил одну из семи «задач тысячелетия», за которую Математический институт Клэя обещал миллион долларов.
Звонок разрезал воздух.
— Все свободны, — машинально бросил учитель, не отрывая взгляда от доски. — Саша, останься.
Когда последний ученик, грохоча стульями, выбежал в коридор, Павел Петрович подошел к доске.
— Откуда ты это списал? — спросил он, понимая всю глупость вопроса. Такое нельзя списать. Такого просто нет в интернете.
— Я не списал. Я вспомнил, — Саша сел на учительский стул, что было нарушением субординации, но сейчас это казалось мелочью. — В 2038 году это доказательство опубликует группа китайских математиков под руководством ИИ. Но оно будет слишком громоздким. Я его упростил.
Павел Петрович медленно сел за первую парту, почувствовав, как ноют суставы — верный признак перемены погоды.
— Ты хочешь сказать...
— Я родился в 2040 году, Павел Петрович. В Москве. А здесь я на... каникулах.
Старый учитель усмехнулся. Он достал из ящика стола валидол, положил под язык.
— Фантастики перечитал? Или это новый пранк для соцсетей? Где скрытая камера?
— Камер нет. И я не шучу, — Саша посмотрел на свои тонкие руки. — Вы помните *Перельмана? Григория Яковлевича?
— Допустим.
— Он отказался от миллиона за доказательство гипотезы Пуанкаре в 2006-м. Он сказал: «Я знаю, как управлять Вселенной. И зачем мне бежать за миллионом?!»
*Григорий Перельман — математик, который в 2006 году отказался от Медали Филдса, высшей чести в математике, её называют «Нобелем для математиков».
В 2010 году американский Математический институт Клэя присудил Перельману премию в размере 1 млн долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре. Но учёный 1 июля 2010 года публично заявил о своём отказе от премии.
Перельман объяснил своё решение несогласием с организованным математическим сообществом и несправедливостью принимаемых им решений.
— К чему ты клонишь?
— К тому, что в моем времени мы научились управлять всем. Абсолютно всем, — голос мальчика стал жестким. — У нас нет болезней. Мы победили рак и старение. Энергия бесплатна благодаря термоядерному синтезу, который запустят в 35-м. Искусственный интеллект пишет музыку лучше Моцарта и сценарии лучше Тарантино. Мы живем в раю.
— Звучит неплохо, — пробормотал учитель. — Я бы не отказался от новых коленей.
— Это ад, Павел Петрович. — Саша поднял глаза, и в них блеснули слезы. — Это стерильный, сытый, безопасный ад. Люди перестали думать. Зачем решать задачу, если нейросеть даст ответ за наносекунду? Зачем учить стихи, если имплант в голове помнит все библиотеки мира? Мы перестали мечтать, потому что все мечты сбываются мгновенно по подписке. Поэтому я и уезжаю в прошлое, чтобы вспомнить как это быть настоящим человеком.
Павел Петрович молчал. За окном начинался дождь со снегом, царапая стекло. Он вспомнил свои студенческие годы в МГУ. Ночные бдения над учебниками Ландау и Лифшица, споры до хрипоты на прокуренных кухнях, радость от того, что ты сам, своим умом, нашел красивое решение. Это было трудно. Иногда мучительно. Но это делало их живыми.
— Ты... сбежал? — тихо спросил он.
— Я волонтер. «Хроно-турист» с образовательной миссией, — горько улыбнулся Саша. — Нам разрешено посещать «Эпоху Перелома». Это ваше время. Двадцатые годы двадцать первого века.
— Почему перелома?
— Потому что сейчас вы еще люди. Вы еще ошибаетесь. Вы страдаете. Вы боитесь будущего. Но вы живые. Вы решаете задачи не ради результата, а ради процесса. Я пришел сюда, в обычную школу, чтобы просто почувствовать это. Запах мела. Стук сердца перед контрольной. Радость от того, что ты понял тему.
Саша встал и подошел к доске. Он провел рукой по написанным формулам, и мел осыпался белой пылью на его рукав.
— Вы знаете, Павел Петрович, в учебниках истории моего времени про ваше поколение пишут с жалостью. «Эпоха войн, эпидемий и нестабильности, где у власти были самые недалёкие люди в истории одержимые личными амбициями». А я вам завидую.
— Чему тут завидовать? — вздохнул учитель. — У меня пенсия на носу, спина болит, а девятиклассники не знают таблицу умножения. Мне страшно как я буду доживать свои последние годы, потому что цены растут как на дрожжах.
— У вас есть неизвестность, — твердо сказал мальчик из будущего. — У вас есть «завтра», которое не просчитано алгоритмом. Это самый ценный ресурс во Вселенной. Неизвестность рождает надежду. Что касается жизни в целом, то она наладится. Голодным вы на пенсии точно не будете.
Саша взял тряпку.
— Не стирай! — дернулся Павел Петрович. — Это же... Это Нобелевская премия. Филдсовская медаль. Мы можем...
— Нет, — Саша начал медленно стирать формулы. Белые линии исчезали, оставляя мокрые разводы на черном грифеле. — Если я оставлю это, я украду у человечества двадцать лет поиска. Я украду у какого-нибудь аспиранта бессонные ночи, разочарования и тот самый миг триумфа. Я не имею права лишать вас счастья быть творцами.
Доска стала чистой. Идеально черной, как квадрат Малевича.
Саша положил тряпку и повернулся к учителю. Теперь он снова выглядел как обычный подросток — уставший, немного нелепый.
— Мне пора, Павел Петрович. У меня сегодня еще репетитор по английскому. Мама... то есть, моя «мама» из этого времени, будет ругаться, если опоздаю.
Он накинул рюкзак на одно плечо и пошел к двери. У порога он остановился.
— Спасибо вам.
— За что? — искренне удивился учитель.
— Вы сегодня поставили мне тройку за домашку. Сказали, что я был невнимателен. Это было... — он подбирал слово, — это было восхитительно несправедливо и по-человечески. В моем времени меня бы просто отправили на коррекцию гормонального фона. А вы разозлились. Берегите это в себе. Способность чувствовать.
Дверь закрылась.
Павел Петрович сидел в пустом классе еще минут двадцать. За окном окончательно стемнело. Москва зажигала огни — желтые, красные, белые. Бесконечный поток машин стоял в пробках. Люди спешили домой, ругались, любили, уставали.
Он подошел к доске. Она была пуста. Никаких доказательств. Никаких задач тысячелетия. Только запах мокрой тряпки и мела.
Учитель взял кусок мела, повертел его в пальцах и крупным, размашистым почерком написал на чистой доске:
«Домашнее задание: Жить. Думать. Ошибаться. Срок исполнения — вся жизнь».
Потом он надел пальто, выключил свет и вышел из класса, чувствуя странную легкость в коленях. Будущее было туманным, пугающим и непрописанным. И это, черт возьми, было прекрасно.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка - лучшая награда для канала!