Он вцепился в обледенелый борт корабля изо всех сил. Еще мгновение назад чудовищная волна вырвала его жену из его рук, выбросив ее из трюма прямо в черное ледяное море. Теперь женщина была совсем близко – она боролась в воде всего в паре метров от перевернувшегося судна, ее можно было достать рукой. Палуба, покрытая коркой льда, круто накренилась. На ней скопились спасшиеся люди, в ужасе наблюдавшие за происходящим.
– Ложись! Будем держать тебя за ноги, а ты ее подхватишь! – крикнул Николай Тарабанько, работник рыбокомбината, друг семьи, пытаясь помочь отчаявшемуся мужу. Но тот был обезумевшим от ужаса: метался по скользкой палубе и заламывал руки.
– Дайте веревку, веревку дайте! – кричал он истошно, потеряв способность действовать разумно. Однако никто не успел ничем помочь. Новая накатившая волна с ревом обрушилась на корпус, и женщина исчезла в пучине прямо на глазах у обезумевшего мужа. Все произошло в считанные секунды. Мужчина застыл, глядя в пустоту, куда мгновенно ушла под воду его жена…
Такой кошмар разворачивался на рассвете 12 декабря 1939 года у берегов японского острова Хоккайдо. Советский пароход "Индигирка", лежа на боку на прибрежных камнях, рушился под ударами штормовых волн. Более тысячи пассажиров и членов экипажа, многие – запертые глубоко в трюмах, сражались за жизнь в ледяном аду. В ту ночь в Лаперузовом проливе погибло около 740 человек – страшная цифра, сопоставимая с крупнейшими морскими катастрофами ХХ века.
Но "Индигирка" не ушла сразу на дно, как "Титаник": ее корпус частично оставался над водой, до берега было всего 800 метров. Почему же погибло так много людей? Ответ скрыт в том, кого вез этот корабль, как была организована спасательная операция и как последствия катастрофы пытались скрыть.
Последний рейс из Колымы
"Индигирка" была небольшим грузовым пароходом водоизмещением около 3000 тонн. Построенная в США в 1919 году, она ходила под разными именами, пока в 1938 году не была куплена Советским Союзом и приписана к порту Магадан. Пароход вошел в систему дальневосточной организации "Дальстрой" – управления, ведавшего освоением Колымского края и золотодобычей с помощью труда заключенных ГУЛАГа.
Грузы "Дальстроя" имели высший приоритет, а собственный флот организации снабжал отрезанный от "большой земли" Колымский край всем необходимым. По правилам, "Индигирка" не предназначалась для перевозки пассажиров – официально ей разрешалось брать на борт не более 12 человек. Однако осенью 1939 года обстановка изменилась.
В 1938 году Лаврентий Берия возглавил НКВД и инициировал пересмотр многих дел заключенных. Часть узников Колымы, особенно тех, кто отбыл свои сроки заключения, решили вернуть на материк. Кроме того, приближалась зима и навигация закрывалась – нужно было вывезти сезонных рабочих рыбопромыслов вместе с семьями, завершившими осенний промысел. Так в декабре 1939-го "Индигирка" отправилась в свой роковой рейс, взяв на борт вовсе не грузы, а более тысячи людей.
Кто же находился на борту? В том рейсе было 1173 человека – невероятное число для судна длиной всего 77 метров. Среди них – 39 членов экипажа и 239 вольнонаемных работников дальневосточных предприятий (главным образом рыбаки с Камчатки) с семьями; среди этих пассажиров были женщины и дети, самому младшему ребенку исполнился лишь один месяц.
Также на борт погрузились 10 вооруженных охранников НКВД во главе с сержантом Иваном Копичинским. Остальные пассажиры – заключенные ГУЛАГа. Но это были не этапированные под конвоем "враги народа", как можно подумать: основную массу составляли 835 бывших заключенных, недавно освободившихся после отбытия срока на колымских лагерях.
Их отпускали домой – многие из них были уголовниками, но были и бывшие политзаключенные, чудом дожившие до освобождения. Кроме того, в трюм №1 поместили 50 арестантов, которых отправляли на "пересмотр дел".
По счастливой случайности, на "Индигирку" не попал один из заключенных, имевший билет на этот рейс, – Сергей Королёв, будущий создатель первого спутника и космического корабля.
8 декабря 1939 года "Индигирка" вышла из бухты Нагаева (Магадан).
Условия в трюмах были ужасающими. Глубокие трюмы (до 8 метров высотой – с двухэтажный дом) не были приспособлены под людей. Вместо нар – голые грязные доски палубы. Люди лежали вплотную друг к другу, в антисанитарии, многие больны. Деревянные трапы (лестницы) вели наверх – вскоре выяснится, насколько они непрочны.
Ни врача, ни лекарств на борту не было, хотя в трюмах находились дети и старики. Один из выживших рабочих, Николай Тарабанько, вспоминал: "Нас, рабочих с промыслов, разместили в кормовом трюме… Заключенных поселили в донном, носовом трюме, а над ними расположились конвоиры. Начальник охраны в кожаной куртке с револьвером запретил нам даже подходить к носовой части судна".
Один из спасшихся заключенных, Алексей Щукин, говорил внуку: "После лагеря на такое внимания не обращали – главное, что впереди свобода".
Шторм в проливе Лаперуза
Судьба, однако, распорядилась иначе. Переход из Магадана во Владивосток должен был занять 5–6 суток. Первые сутки море было спокойным. Но на вторые (11 декабря) погода начала портиться. К вечеру 12 декабря разыгрался сильнейший шторм – ветры до 9 баллов, пошел мокрый снег, мгла скрыла береговые огни.
Волны обрушивались на борт, покрывая палубу слоем льда. Температура опустилась значительно ниже нуля. Пароход вошел в узкий Лаперузов пролив, разделяющий Сахалин и японский остров Хоккайдо, когда видимость почти пропала из-за пурги.
К полуночи вахту на мостике принял второй помощник капитана, 26-летний Виктор Песковский. Но капитан Николай Лапшин тоже остался наверху – он провел на ногах уже 13 часов, но не решался покидать мостик в такую ночь: штурман был малоопытен, да и обстановка становилась критической.
54-летний Лапшин был моряк с 25-летним стажем без единой аварии, однако на Дальнем Востоке плавал недавно, перевелся с Балтики. Возможно, сказалась усталость, а возможно – незнание здешних навигационных ориентиров. В роковой момент капитан перепутал огни маяков. Он принял японский маяк Соя-Мисаки за советский маяк "Камень Опасности" и неверно проложил курс.
Около часа ночи "Индигирку" внезапно встряхнуло – корпус задрожал: нос судна налетел на подводную скалу. Удар пробил брешь в носовом отсеке. Заклинило рулевой винт, паровая машина остановилась – корабль потерял управление. В трюме №1, самом носовом, где сидели 50 подконвойных заключенных, внезапно хлынула морская вода. Люди внизу закричали и бросились к выходу.
Лапшин попытался спасти положение: теперь его цель – как можно ближе подвести судно к берегу, чтобы люди могли выбраться на сушу. Огни японского берега виднелись совсем рядом, менее километра. Но штурмовать прибрежные мели было опасно. Пока команда лихорадочно пыталась стронуть пароход с рифа, "Индигирка" дрейфовала, потеряв ход.
Через 40 минут после первого удара раздался новый грохот: судно снова село на камни, теперь удар пришелся в правый борт. Корпус смертельно накренился – крен быстро достиг 70°. В 2 часа 50 минут ночи "Индигирка" легла на грунт правым бортом, погрузившись в воду на 9 метров. Верхняя часть левого борта осталась возвышаться над штормовым морем примерно на 4 метра.
Корабль лег на бок в мелководье – казалось, спасение близко, ведь корпус наполовину над водой и до земли рукой подать. Но началась настоящая катастрофа…
Паника и борьба за жизнь
Положение «Индигирки» было критическим. В трюмы хлестала ледяная вода. В темноте сотни людей кинулись к люкам – навстречу смерти или спасению. Началась давка и паника. Первыми погибли заключенные в носовом трюме №1 – том самом, куда пришелся пробоиной удар. На крики и стук изнутри к люку подбежал часовой с револьвером. Один из охранников, охваченный паническим страхом, открыл огонь по вырывающимся наружу людям.
Позже капитан Лапшин свидетельствовал: "Я крикнул стрелку у трюма №1, чтобы он выводил людей, но он открыл стрельбу по выходящим, я слышал пять выстрелов… Говорят, что он застрелился". Видимо, обезумевший от ужаса часовой ранил или убил нескольких заключенных, а потом покончил с собой. Однако срабатывал инстинкт самосохранения: другие конвоиры уже думали лишь о спасении своих жизней.
Деревянные лестницы не выдержали веса тел и обрушились. Люди, карабкавшиеся по ним, сорвались вниз, в набирающуюся воду.
Алексей Щукин (тот самый бывший заключенный, освобожденный после Колымы), оказался среди тех, кто беспомощно плескался в темноте затопленного трюма после падения трапа. Холодная соленая вода доходила до груди, люди сбивались в кучу, многие тонули.
Вдруг сверху, через проем люка, упал привязанный к веревке спасательный круг – матросы на палубе пытались помочь тем, кто внизу. Алексей ухватился за круг, и его стали тянуть наверх. Он держался так судорожно, что потом не мог разжать пальцы. "Матросы кричат: "Отдай, он другим нужен!" – а дед и рад бы отпустить, да руки не слушаются", – рассказывал его внук.
Выбравшись из затопленных трюмов на наклоненную палубу правого борта, люди попадали под открытое небо – а вокруг бушевал шторм и ледяной ветер. Ночь была кромешная; ливший снег таял, смешиваясь с морской водой. Покрытый льдом корпус лежал на боку, время от времени сотрясаясь от ударов волн.
Держаться на наклонной скользкой поверхности было крайне трудно – приходилось цепляться за любые выступы, мёрзнуть в промокшей одежде. Многие были ранены и обессилены. Через несколько часов после аварии в прямом смысле начался естественный отбор: уцелеть могли только сильнейшие и удачливые.
Часть экипажа под командой Лапшина старалась как-то организовать людей. Капитан видел, что спустить шлюпки невозможно – при таком волнении их разобьет. Но нашлись паникёры среди самих моряков. В суматохе восемь членов команды самовольно спустили правую шлюпку на воду, хотя Лапшин запрещал. В эту лодку тайком прыгнул и сержант Копичинский – начальник конвоя.
Тарабанько, находившийся рядом, вспоминал: "Вдруг мимо меня проскочил начальник охраны, словно за ним кто-то гнался, и спрыгнул в лодку… Отпустили концы, и шлюпка скрылась". В лодку также успели забраться четверо случайных пассажиров. Отвалив от борта, беглецы даже не пытались подобрать плававших рядом людей – они гребли изо всех сил к японскому берегу, до которого оставалось около 800 метров.
Однако на гребне очередного буруна шлюпку перевернуло. Из двенадцати человек выплыли лишь пятеро – четверо матросов и Копичинский, сумевшие выбраться на берег. Остальные замерзли и утонули.
На палубе оставшиеся люди сбивались в группы, искали укрытия от ледяных шквалов. Картина рассвета 12 декабря была апокалиптической. Николай Тарабанько потом описывал: "Стало светать, и я увидел страшную картину. Вода сорвала с кормового трюма доски и брезент, которыми он был закрыт. Каждая волна выносила десятки кричащих в ужасе людей. Многие от страха лишились рассудка – хватали друг друга и гибли в пучине".
Именно в этот момент Тарабанько заметил своего коллегу-рыбака – того самого мужчину, который потерял жену, выпавшую из трюма. Эта пара из его рыбозавода стала символом трагедии. Мужчина выбрался одним из первых, а его жена осталась внизу и была смыта волной. Мы уже знаем, что спасти несчастную женщину не удалось – она утонула у самого борта на глазах у супруга. Таких историй в ту ночь были десятки. Шторм не щадил никого.
Несколько человек все же сумели выжить в ледяной воде. Некоторых пострадавших вытаскивали обратно на борт. Тот же Николай Тарабанько вспоминал, как спасли приемщицу рыбы по имени Валентина: ее подняли из воды, дрожащую и полуживую, завернули в сухую одежду. Тарабанько отдал ей свой костюм, а спасенных собирали в угольном бункере – самом защищенном месте. Всего за первые часы катастрофы на относительно безопасной части перевернутого корабля собралось несколько сотен выживших. Они замерзали и ждали спасения.
Среди спасенных на рассвете была и та самая Валентина. Впоследствии, спустя десять лет, судьба сведет ее и Тарабанько вновь. Однажды на железнодорожном вокзале Николай узнал в пожилой торговке пирожками знакомые черты – это была Валентина.
Завязался разговор, женщина растрогалась до слез и горестно промолвила: "Не надо было меня спасать. Я с тех пор все время болею, жизни никакой нет". За годы, прошедшие после катастрофы, здоровье и судьба многих выживших были подорваны. Но в ту декабрьскую ночь 1939-го им предстояло пройти еще через много испытаний.
Спасение, пришедшее из Японии
Когда «Индигирка» получила первую пробоину, капитан Лапшин сразу приказал передавать сигнал бедствия. Радист до последнего момента стучал по ключу SOS, выходя в эфир открытым текстом (не зашифрованно), с указанием точных координат бедствия.
Эфир молчал, но на самом деле сигнал приняли многие суда. Беда в том, что суда ВМФ СССР, находившиеся всего в нескольких часах пути, не поспешили на помощь – на это был негласный запрет. Дело в том, что "Индигирка" лежала во внутренних водах Японии. А отношения СССР и Японской империи в 1939 году были крайне натянуты – только-только закончились жестокие бои у Халхин-Гола в Монголии.
Советское командование не решилось посылать корабли в японские воды, опасаясь провокаций. Страдающим людям на "Индигирке" оставалось надеяться только на противника – японцев. И те не подвели.
Помощь пришла лишь спустя 30 с лишним часов после катастрофы. Японские рыбаки из ближайшего к месту крушения села Саруфуцу заметили огни аварийного судна ночью 12 декабря и утром сообщили о бедствии властям.
Уже 12 декабря японцы попытались отправить спасательное судно "Сосуй-Мару" к месту аварии, но шторм был так силен, что корабль не сумел обойти мыс и вернулся в порт. Лишь на следующий день, 13 декабря, когда буря немного утихла, три японских судна вышли из порта Вакканай на помощь. К полудню к лежащей набок «Индигирке» подошел японский пароход "Карафуто-Мару" и еще два спасательных корабля. Из-за остававшегося волнения они не могли приблизиться вплотную, поэтому выслали к советскому пароходу несколько больших шлюпок.
На разрушенном борту "Индигирки" люди, едва живые от холода, все еще цеплялись за судно. Многие провели почти 36 часов без воды и еды, мокрые и обмороженные. Спасение пришло от бывшего врага. Началась активная эвакуация выживших. Первыми японцы заботливо снимали женщин и детей, затем остальных. На борту "Карафуто-Мару" и его спутников людей укрывали одеялами, поили горячим чаем. Советского корабля так и не дождались – пришел японский, с горечью вспоминали потом уцелевшие.
Капитан Лапшин лично контролировал посадку людей в спасательные шлюпки. По его приказу, корабль покидали организованно, без паники – сколько позволяли силы. Сергей Лаврентьев рассказывал со слов деда: "Дед долго ждал своей очереди, он был одним из последних, кого сняли с "Индигирки". По словам самого Лапшина, капитан покинул судно последним, убедившись, что на открытой части борта больше не осталось живых. Всего за 13 декабря японцы сняли с перевернутого парохода более трёхсот человек.
К сожалению, помощь пришла поздно для тех, кто остался заперт в трюмах. Ещё около двухсот человек оставались живы глубоко внутри парохода, в частично затопленных отсеках, куда не было доступа снаружи. Когда японские спасатели, закончив эвакуацию с палубы, покинули место крушения, эти люди оказались в полной темноте и отчаянии. Воды в трюмах было по пояс, мороз усиливался, вокруг – тишина. Несчастные четыре сутки ждали помощи, стуча по переборкам.
Почему же их не спасли сразу? Позже разгорелся спор между капитаном Лапшиным и японской стороной. Николай Лапшин уверял, что когда его привезли вечером 13 декабря в японский порт Вакканай, он сразу сообщил портовым властям, что внутри "Индигирки" остаются люди, и необходимо срочно отправить моторную лодку с автогеном, чтобы резать корпус.
Однако японцы официально заявили, что узнали о выживших в трюмах лишь через три дня – 16 декабря. В советском обвинительном заключении капитана прямо обвинили в том, что он покинул судно, зная о живых людях внутри, и никак не предупредил их о том, что помощь будет. Из-за этого, говорилось в документе, люди потеряли надежду. Возможно, в тот момент в порт Вакканай уже прибыл советский консул, и вопрос, спасать ли оставшихся заключенных, решался не только капитаном…
Как бы то ни было, вторичная спасательная операция началась только 16 декабря, когда японцы наконец отправили к остову "Индигирки" суда с водолазами и кислородными резаками. Шел пятый день трагедии. Ржавое тело парохода, выброшенное на мель, безмолвно стояло у берега. На этот раз японцы вскрыли борта судна, пробивая отверстия в металле, – и добрались до измученных людей внутри.
Удалось спасти лишь 27 человек – только тех, кто еще мог шевелиться и схватиться за спущенные канаты. Слабые, тяжело больные узники за дни ожидания истратили последние силы и уже не подавали признаков жизни.
Всего катастрофу пережили 428 человек, погибло 745 (включая 4 членов экипажа). Спасшихся доставили в японский порт Отару, где им предстояло провести несколько недель. Те, кто выжил на "Индигирке", думали, что худшее позади. Но испытания продолжались – на этот раз моральные.
Пострадавшие в чужой стране
Власти и жители Японии встретили спасенных радушно и тепло. Людей разместили во временном пункте в здании бывшей школы. Сразу пришли врачи, сотрудники Красного Креста – оказывали помощь, лечили обморожения. Когда местные жители узнали, что среди спасенных есть дети, они стали приносить для малышей одежду, обувь, игрушки.
Японские женщины брали наших младенцев на руки, баюкали их, стараясь успокоить. "Со стороны смотришь – словно это ее собственный ребенок", – поражался Николай Тарабанько. Всего среди спасенных было 14 детей. Самому младшему – всего месяц от роду, старшей девочке – 8 лет. Дети плакали и были напуганы, но их быстро согрели и откормили.
Однако советское руководство настороженно относилось к такой гуманности. Уже через несколько дней в Отару прибыл по тайному каналу советский консул Виктор Тихонов. Он явился скрытно ночью, наняв лодку, чтобы его провезли мимо таможни. Оказавшись среди своих сограждан, консул взял ситуацию под контроль.
Первым делом он приказал собрать всех выживших вместе – они и так жили скученно в школе, но японцы предлагали разместить детей и семьи у местных жителей, желавших помочь. От этого Тихонов категорически отказался – настоял, чтобы все советские граждане держались обособленно.
Далее он передал тайный указ: уничтожить все документы. Люди, уцелевшие в аду, вынуждены были сжечь личные бумаги, удостоверения, партийные и комсомольские билеты – чтобы ничего не попало в руки японской полиции. Бывшим заключенным консул велел ни в коем случае не признаваться, что они заключенные. Нужно было выдавать себя за обычных рабочих рыбной промышленности.
Эти меры не были лишними: японская сторона прекрасно подозревала, что среди спасенных есть узники лагерей. Годом ранее к ним перебежал высокопоставленный чекист Генрих Люшков, рассказавший о ГУЛАГе. Теперь японские спецслужбы предлагали любому советскому человеку убежище и защиту, если он заявит, что является политическим заключенным. Это был шанс вырваться из объятий родины. Но, по разным свидетельствам, ни один из спасшихся „индигирцев“ не принял предложение. Как ни парадоксально, патриотизм проявили даже уголовники, которые в остальном опозорили себя мародерством.
Спасенные провели в Отару более двух недель. Японские власти хотели соблюсти все формальности. Нужно было похоронить/кремировать всех погибших, найденных на "Индигирке" и вынесенных морем на берег. Для этого требовалось время.
Советский пароход "Ильич" прибыл за уцелевшими людьми только в конце декабря 1939 года. Он появился в порту, но не сразу забрал пассажиров – японская сторона задержала передачу до завершения кремации тел, чтобы можно было вручить советским представителям урны с прахом погибших. Только после этого, под Новый год, 428 выживших советских граждан погрузились на борт "Ильича" и отправились на родину.
Незадолго до отплытия Николай Тарабанько столкнулся ночью с одним молодым человеком из спасенных. Тот был нелюдим, вел себя странно. Вдруг парень решился, разбудил Николая, попросил его фамилию и адрес во Владивостоке, записал эти данные. Тарабанько поначалу не понял, зачем.
И тогда парень приоткрыл майку и показал черную рану под рукой: "Я заключённый", – прошептал он. – "Когда вода хлынула в трюм, заключенные стали ломиться в крышку люка. Охрана открыла огонь, вот пуля его и задела". Юноша бежал из лагеря, но его все равно должны были судить повторно. Он собирал контакты свидетелей, которые могли бы подтвердить на суде, что он вел себя достойно и не участвовал в бунте. Этот эпизод говорит о том, что многие спасенные понимали, что впереди их ждет новое испытание – советское правосудие.
Перед отплытием японцы еще раз провезли своих гостей по городу – как будто хотели показать, как живет их народ. Утром всех посадили в автобусы, и они колонной проехали по улицам Отару. Советские люди с изумлением смотрели на витрины магазинов: там висели мясные туши, колбасы, лежали бананы и груши – изобилие, невиданное дома в то время. Многие, однако, предположили, что японцы специально устроили показуху – дескать, сами голодают, рис по крупинкам делят, а витрины для нас ломятся от еды, нарочно свезенной.
Возвращение и замалчивание трагедии
Как только советский пароход "Ильич" вошел в советские воды, на борт поднялись сотрудники НКВД и конвой – около полусотни солдат. Дружелюбное обращение кончилось. Спасенных снова согнали в трюм, выставили охрану. За долгие недели некоторые бывшие заключенные успели почувствовать вкус свободы, а рыбаки мечтали вернуться домой – но теперь их снова окружили недоверие и подозрение. Начались допросы и обыски прямо на корабле.
Конвоиры тщательно выясняли, кто участвовал в беспорядках и грабежах на "Индигирке". Преступники, успевшие ограбить и убить в той неразберихе, конечно, старались отвести от себя подозрения – они указали на некоторых случайных людей, объявив их зачинщиками. Нескольких таких несчастных вывели наверх – обратно в трюм они уже не вернулись. Оставшихся заключенных избивали, требуя признаний и подробных показаний.
Под подозрением оказались не только бывшие заключенные, но и вовсе невиновные люди – вольнонаемные рыбаки. В их биографиях теперь стояла черная метка: "был в плену на территории врага". Им перестали доверять. Николай Тарабанько вспоминал: "Больше ни я, ни мои товарищи на рыбозавод на путину не выезжали. Не давали нам пропуска. Начальник НКВД говорил: "Вам нет сейчас доверия. Может, вы шпионы, вас японцы завербовали".
Документы-то многие уничтожили в Японии по приказу консула, а новые советские паспорта выдать не спешили – вот люди и зависли в подвешенном состоянии.
Тем временем было возбуждено уголовное дело №156 по факту гибели "Индигирки". На скамье подсудимых оказались четверо: капитан Николай Лапшин, старший помощник Тимофей Крищенко, второй помощник Виктор Песковский и начальник конвоя Иван Копичинский. Главной причиной трагедии назвали преступную халатность.
Следователи пришли к выводу, что экипаж не настоял на соблюдении правил перевозки (напомним, судно не имело права брать столько пассажиров), ошибся в навигации и растерялся при аварии.
Суд вынес суровые приговоры. В июне 1940 года капитана Лапшина расстреляли. Старпом Крищенко получил 5 лет лагерей, штурман Песковский – 8 (по другим данным 10) лет. Копичинского приговорили к 10 годам – за то, что бросил подопечных и фактически дезертировал. Впрочем, сержант-охраник вскоре вышел на свободу: уже в 1944 году, во время войны, ему сократили срок по амнистии, и более того – вернули на службу в НКВД. Такова была цена человеческих жизней в то время.
Катастрофа "Индигирки" стала одной из крупнейших морских трагедий в истории СССР. По числу жертв она занимает место рядом с гибелью знаменитых лайнеров. Мировая пресса тогда же, в 1940-м, писала о ней как о "советском Титанике". Однако в самом Советском Союзе об этом старались не распространяться. Новости о катастрофе просочились лишь в виде сухой заметки в зарубежной хронике.
Детали трагедии были засекречены на долгие десятилетия. Ведь вникнув, становилось ясно: тонул корабль не с туристами, а с жертвами ГУЛАГа, спасали их японцы – недавние враги, а свои бросили… Всё это выглядело крайне невыгодно для имиджа державы.
Поэтому родственникам погибших заключенных сообщали ложные сведения – будто их близкие умерли по месту отбывания наказания или работы. Никто не признавался, что люди утонули в море. Память о погибших замалчивалась. Масштабы трагедии перестали упоминать, имена жертв потерялись в архивах. На долгие полвека "Индигирка" была вычеркнута из истории.
Дорогие читатели. Благодарю за внимание. Желаю добра, мирного неба над головой, семейного счастья. С уважением к вам.