Ветер гулял по тайге, завывая в кронах лиственниц и кедров.
Здесь, в самом сердце Хакасского заповедника, время текло иначе – не по часам, а по солнцу, по смене сезонов, по медленному дыханию земли.
На заимке Лыковых, отрезанной от мира десятками километров бездорожья, электричество было такой же чужой сказкой, как летающие города или говорящие машины. И всё же люди из того, «другого» мира, иногда появлялись на пороге.
Как сегодня.
Хлопнула дверь низенького сруба, и на пороге возникла невысокая, сгорбленная, но невероятно жилистая старуха. Глаза, похожие на высохшие ягоды черники, безошибочно нашли в группе приезжих знакомое лицо.
«Опять прилетели, железной птицей?» – её голос, скрипучий, как старая сосна на ветру, не выражал ни радости, ни досады. Это была констатация факта.
Первым шагнул вперёд Семён, инспектор заповедника, человек с лицом, прожжённым ветром и морозом. Он бывал здесь чаще других. Подошёл не спеша, уважая расстояние, которое здесь ценилось выше любых слов.
«Агафья Карповна, день добрый. Не один я. Гости. Издалека. Писатели, что ли… Хотят послушать, как тут у нас живётся.»
Старуха, Агафья Лыкова, молча окинула взглядом остальных – городских, в непривычно яркой, целой одежде, с беспокойными глазами. Помолчала, будто прислушиваясь к тишине, которую они только что нарушили.
«Ну, раз Семён Игнатьич привёл… – наконец произнесла она. – Заходите, коль пришли. Чай , поди, ещё тёплый.»
Мы вошли в избу. Воздух пах дымом, сушёной травой и вековой древесиной. Свет проникал сквозь крошечное окошко, выхватывая из полумрака скромную утварь, иконы в красном углу, прялку. Семён, как старый знакомый, уселся на лавку, мы – рядом, неловко, стараясь не зацепить ничего в этом хрупком микрокосме.
«А как же… в случае чего? – не удержался один из нас, молодой журналист с горящим взглядом. – Ну, если заболит сильно, или беда какая? Телефона-то нет. Как звать-то?»
Агафья, растапливающая уголёк в самоваре духом, даже не обернулась. Ответил Семён, глядя куда-то в стол, водя пальцем по его шершавой поверхности:
«А кому звонить-то? Птицам? Медведям? Здесь не звонят. Здесь знают.»
Он сделал паузу, дав нам прочувствовать всю глупость нашего вопроса в этих стенах.
«Участок этот – заповедный. Мы, инспектора, свои обходы делаем. Раз в месяц, а то и чаще, обязательно кто-то заглядывает. Я, другие. Геологи, бывало, шли мимо – заходили погреться. Чиновники разные… любопытные.»
Он махнул рукой в нашу сторону, и в его голосе прозвучала лёгкая, незлобивая ирония. «Вот, как вы. А главное – Колька.»
«Колька?»
«Николай, сын Ерофея Седова. Геолог тот самый, что по соседству, в избушке в пяти верстах, жил. Помогал Агафье Карповне, покуда был жив. Теперь сын его дело продолжает. Мужик надёжный. Вот дрова ей на зиму запасёт – наколет гору, чтоб до весны хватило. Семен -то, что в лесу родит, поможет собрать, в амбар уложить. Без него, конечно, тяжко было бы. Он ей, как крестник, можно сказать.»
В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей и ровным дыханием хозяйки. Самовар начал тихо напевать свою предутреннюю песню.
«А хозяйство-то у вас, Агафья Карповна, какое? – осторожно спросил я, боясь снова сорваться в деловой, газетный тон. – Небось, одних забот хватает.»
Она, наконец ,повернулась к нам. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. Быть может, ей надоело, что про «экстренные случаи» спрашивают, а про жизнь – нет.
«Хозяйство… – протянула она, подходя к окну. – Да всё оно, кругом-то. Вот гляди.»
Мы встали, подошли. За низким заборчиком из жердей открывалась не картина, а целая вселенная. Аккуратные гряды с уже убранной, видимо, картошкой, земля, тёмная, жирная. Небольшой огород с капустой, брюквой. Дальше – банька, покосившаяся, но крепкая. Колода для рубки дров, на которой лежал топор с идеально отполированной рукоятью. Плетень, увитый высохшими стеблями хмеля. А за плетнем – уже тайга, стеной, великая, зеленая и безмолвная.
«Это и есть хозяйство, – тихо сказала она. – Проснуться, молитву сотворить. Дровец подбросить. Кур накормить – их у меня шесть. Воду сходить занести – родник в овраге. По грядам пройтись, полить, прополоть, ежели надо. Грибы-ягоды по сезону. Варево сготовить. Прясть. Шить. День и прошёл.»
Она говорила ровно, без пафоса, просто перечисляя факты бытия. Но в каждом слове слышалась такая глубина, такая многовековая укоренённость в этом месте, что нам, привыкшим дробить время на встречи, дедлайны и уведомления в телефоне, стало не по себе. Её «день» был похож на целую, полную, законченную жизнь.
«А зимой? – прошептал кто-то. – Когда метели, холод?»
Агафья посмотрела на говорящего, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок, подобие улыбки.
«Зимой-то и покойней. Читаю. Псалтырь, отечники. Шью, вяжу. Снег чистить – вот работа. Да зверьё посматривать. Рысь тут одна, красавица, под окном похаживает. Лисы… Медведь старой тропой мимо ходит, я его по пыхтению слышу.»
Семён кивнул, дополнил её рассказ, обращаясь уже к нам:
«Хозяйство – это не про гектары и тонны. Это про то, чтобы каждую вещь знать в лицо. Каждую курку. Каждое деревце у плетня.
Знать, где какая трава растёт от какой хвори. Знать звук тайги – где просто ветер, а где зверь прошёл. Знать, как сложить поленницу, чтоб и сохла, и брать удобно было.
Знать, как квасить капусту в такой посудине, чтоб до весны хватило. Это знание – оно и есть главное богатство. И главная защита.»
Мы просидели у неё ещё долго. Самовар остыл. Солнце начало клониться к вершинам кедров, отливая золотом рыжую щёку избы. Наши вопросы постепенно иссякли, уступив место тишине, которая здесь не была пустотой.
Она была наполнена смыслом – шелестом хвои за стеной, запахом хлеба, доносившимся из печи, мерным постукиванием веретена, которое Агафья взяла в руки, пока мы беседовали.
Прощаясь, мы вышли на крыльцо. Воздух был холодным и острым, как лезвие. Агафья стояла на пороге, маленькая, несгибаемая, часть этого пейзажа.
«Прилетайте ещё, коль охота будет, – сказала она неожиданно. – Расскажу, как огороды на зиму готовить, да как с рысью той мир держать.»
Мы шли обратно к вертолёту молча. Жужжащая, суетная машина будущего казалась теперь чужеродным насекомым, забредшим в древний, спокойный мир.
И каждый из нас понимал, что видел не просто отшельницу. Видел целую цивилизацию, уместившуюся на крошечной заимке, цивилизацию, в основе которой лежало не электричество и связь, а знание, терпение и немыслимо простая, страшная в своей полноте связь с землёй.
Хозяйство её было не просто огородом и курятником. Это был храм, где каждый день был обрядом, а каждая обыденная вещь – священным предметом.
И звонила она в экстренных случаях в колокол своей неторопливой, вечной жизни, звук которого был слышен только тем, кто умел слушать тишину.