В Петербурге моросил холодный осенний дождь. Но стоило приоткрыть дверь в кабинет профессора Трезвого Ивана Васильевича, как этот серый мир оставался за спиной. Из щели струился густой, дурманящий букет — сладковатый дым сандала, пряная пудра кардамона и что-то терпкое, древесное, будто в комнате цвело тропическое дерево. Постучал, уже предвкушая спектакль.
— Входи, пилигрим, не топчись на пороге! — прогремел из глубины знакомый голос, звучавший особенно бодро и театрально. — Это не шаманские практики, а всего лишь декорации. Наш сегодняшний антураж.
Профессор предстал передо мной в ослепительном виде. На нём был яркий, цвета спелого манго, шёлковый халат, а на спине золотом вышитый слон важно шествовал куда-то к правому плечу. Голову венчала небрежная, но внушительная чалма из банного полотенца. В руке он, вопреки традиции, сжимал не хрустальный бокал, а глиняную кружку грубой работы. Каждое наше путешествие начиналось с подобного перевоплощения, и я уже научился ценить эту прелюдию.
— Иван Васильевич, полное погружение в образ? — поинтересовался я, скрывая улыбку.
— А как же иначе, друг мой? — парировал он, поправляя чалму, которая тут же съехала набок, придав ему вид рассеянного магараджи после обильной трапезы. — Чтобы понять душу напитка, нужно хотя бы на миг примерить душу страны. Сегодня нас ждёт путь, где алкоголь — не просто возлияние, а нить, связующая богов, царей, париев и святых. Садись. И выбрось из головы все свои прежние мерки. Здесь иная геометрия вкуса, иное опьянение. Здесь начинается Индия.
Он плюхнулся в своё вольтеровское кресло, отхлебнул из кружки и загадочно улыбнулся, наблюдая за моей реакцией. Я мысленно приготовил блокнот.
— Начнём, как водится, с истоков. Но не с пыльных свитков, а с мифа, — провозгласил он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь рассказчика. — Представь: боги и асуры, демонические существа, пахтают Молочный океан, дабы добыть амриту — напиток бессмертия. Гигантская космическая маслобойка, змеи, горы… эпично! И вот является амрита. Первый, сакральный, божественный дистиллят! — его голос зазвенел. — С этого момента в сознании индуса алкоголь навсегда раскалывается надвое: божественный нектар и проклятая сура, напиток низшего мира, темноты и забвения.
— Иван Васильевич, — не удержался я, чувствуя, как запутываюсь в этой изначальной дуальности, — но если амрита — удел богов, а сура — удел падших, то где же место простого смертного? В этом вечном противостоянии?
— О, какой прекрасный вопрос! — воскликнул он, и его лицо осветилось азартом исследователя, нашедшего забытый ключ. — Ты попал в самую точку диалектики! Дело в том, что у богов был свой, «штатный» эликсир, отличный от добытой в муках амриты. И звался он — Сома, а позже — Сурья. Вот о нём-то стоит поговорить отдельно.
Он встал и зашагал по кабинету, его халат цвета манго развевался, как мантия жреца, отчего золотой слон пришёл в лёгкое движение.
— Вообрази: древнейшие гимны «Ригведы», целые поэмы, пелись во славу одной только Сомы. Её воспевают как опьяняющий, божественный сок, дарующий бессмертие, силу, поэтическое вдохновение и победу в битвах. Боги, особенно грозный Индра, поглощали его литрами перед своими подвигами. Но что это было? — профессор драматично развёл руками. — Тайна, покрытая мраком тысячелетий! Растение «сомы» достоверно не идентифицировано. Возможно, эфедра, дающая возбуждение, может, мухомор, а может, и вид молочая. Его давили камнями, процеживали через шерсть, смешивали с водой, молоком или ячменем и подносили богам через священный огонь. Это был не просто напиток, а ритуал, живая связь между землёй и небом. Опьянение от сомы считалось откровением, выходом за пределы себя.
Профессор остановился у окна, взял со стола глиняный кувшин для воды и жестом жреца вознёс его, озарённый светом настольной лампы.
— Но что же тогда Сура? — продолжил он, ставя кувшин с отчётливым стуком. — А вот тут начинается земное, грешное и оттого невероятно человеческое. Если сома — дар небес, то сура — изобретение людей. Её варили из зерна — ячменя, риса, часто с добавлением трав или сахарного тростника. Это был мутный, кислый, крепкий браг. И отношение к ней было двойственным. С одной стороны, её пили воины, чтобы заглушить страх, возничие, крестьяне после страды.
Она была частью жизни простого народа. С другой — законы Ману, эти наши «застольные правила» древней Индии, клеймили её! Пить суру считалось пороком для высших каст. Брахман, пригубивший суру, мог лишиться святости. Её продавцов презирали. Это был напиток маргиналов: охотников, лесных племён, воинов низшего ранга, актёров. Его опьянение считалось грубым, затемняющим разум, ведущим в тамас — состояние тьмы, инерции и невежества.
— То есть, — попытался я ухватить суть, чувствуя, как в голове выстраивается чёткая иерархия, — сома возносит к богам, а сура приземляет, делает животным?
— Упрощаешь, но в целом — да! — кивнул Иван Васильевич, уже возвращаясь в кресло. — Но вот где ирония судьбы, мой друг! Со временем сакральная сома исчезла, растворилась в мифах. А прагматичная, живучая сура — осталась. Её рецепты эволюционировали. Появилась Пайшта — сура из муки. А ещё крепче — Мадху, медовуха. Но самое интересное! — он ткнул в воздух длинным, костлявым пальцем, и я понял, что сейчас последует кульминация. — Уже тогда они знали дистилляцию. Да-да, не морщи лоб. Аламбики, или их древние прототипы, существовали. Доказательства? Археология, тексты. Они гнали что-то крепкое из патоки, риса, пальмового сока. Называлось это «асава» или «аришта». И применялось часто как… лекарство. Основа для травяных настоек. Вот вам и философия: то, что в малых дозах — спасение, в больших — погибель. Грань тоньше волоска. — Он наклонился ко мне с конспираторским видом, понизив голос. — И знаешь, что самое пикантное? Многие из этих «лекарственных» аришт были чертовски крепки и приятны на вкус! Так, под предлогом здоровья, алкоголь проникал даже в высшие слои общества. Гиппократ бы одобрил!
Он откинулся на спинку кресла, явно довольный своим экскурсом.
— Так что наша картина, пилигрим, теперь полнее. Не два полюса, а три: Сома/Амрита — недосягаемый божественный нектар, Сура — земная, грешная, но живая стихия народного напитка, и Аришта/Асава — хитрая лазейка, интеллектуальный компромисс между медициной и удовольствием. Именно из этого котла противоречий, запретов и ухищрений, из этой древней лечебной аришты, тысячелетия спустя выросли и напитки, что мы попробуем сегодня.
— А что пили махараджи? — вернулся я к своему первоначальному вопросу, уже погружённый в эту сложную, иерархичную вселенную.
— А, аристократия! — оживился профессор, словно ждал этого. — Те позволяли себе изыски. Вина, например. Виноградные, пальмовые, из плодов гранатового дерева. Сладкие, пряные, настоянные на розе, шафране, кардамоне. Представь себе сочетание: прохлада мраморного дворца, шёпот фонтанов, сладкое виноградное вино с ноткой розы… и взгляд прекрасной рани. Это опьянение иного порядка — чувственное, томное. Но! — он вдруг строго поднял указательный палец. — Забудь про европейские аналогии. Это не бургундское и не бордо. Это иной мир, где сладость — не недостаток, а достоинство, где терпкость — от трав, а не от танинов дуба.
Профессор встал с театральной неспешностью, прошёлся к заветной полке и снял две бутылки без этикеток, каждая из которых казалась артефактом.
— А теперь, мой юный друг, мы перейдём от лирики к практике. От амриты — к суровой и прекрасной реальности. Познакомься с двумя столпами индийской «выпивающей» вселенной. Фени и ром — их прямые, хоть и отдалённые, наследники.
Он поставил на стол первую бутылку. Содержимое было кристально прозрачным.
— Фени. Родина — Гоа. Сырьё — орехи кешью или сок кокосовой пальмы. Дистилляция, чаще всего, примитивная, в кубах, похожих на большие глиняные горшки. Но в этой простоте — вся душа. Приготовься. Нюхай.
Он налил мне немного в небольшую стопку из тёмного стекла. Я поднёс её к носу — и аромат ударил в обоняние с неожиданной, почти дерзкой силой. Это был резкий, пронзительный букет: что-то среднее между переспелым сыром, сырыми орехами и влажной, прогретой солнцем землёй после первого муссона. Я невольно поморщился.
— Вижу, твой европейский нос в шоке, — с наслаждением констатировал Иван Васильевич. — Это аромат жизни, а не рафинированной смерти! Не спеши судить. Теперь попробуй. Ма-а-аленький глоток. Дай ему волю.
Жидкость обожгла губы, потом язык — да, крепкая, градусов под сорок. Первый шок был огненным и грубым. Но затем, будто рассеявшись дымкой, пошёл вкус: тот самый орех кешью, но не сырой, а поджаренный на открытом огне, дымный, с дикой, ферментированной фруктовостью где-то на заднем плане. И наконец — послевкусие: долгое, сухое, минеральное. Это был вкус самой Индии — не приглаженной для туристов, а настоящей, шершавой, пахнущей потом, землёй и жизнью без прикрас. В этой честности была своя, дикая поэзия.
— Его пьют в Гоа с лаймом и солью, разбавляют содовой. Но истинные ценители — а их, поверь, единицы — пьют вот так, как мы. Чтоб слышать шёпот пальм и шум Аравийского моря. Опьянение от фени быстрое, солнечное, немного безумное. Как карнавал в Гоа.
Он отставил первую стопку с видом знатока и взялся за вторую бутылку. Там колыхалось что-то тёмно-янтарное, густое, почти коричневое.
— А это — месть Британской империи и торжество индийского гения. Индийский ром. Англичане привезли сюда тростник и технологию. Индийцы сказали: «Спасибо, теперь посмотрите, как надо». Основной игрок — компания «Мохан Мекин» и их легендарный «Старый Монах». Настоящая икона, — произнёс он с почтительным придыханием. — Делается из патоки сахарного тростника, выдерживается в дубовых бочках, часто по системе солера, как херес. Это уже философия терпения. Пробуй.
Аромат был полной, изящной противоположностью фени: глубокий, сладковатый, ванильный, с тёплыми тонами ириски, жжёного сахара, специй и тёмного, почти черносливового изюма. Вкус — невероятно мягкий, обволакивающий, маслянистый. Он не атаковал, а раскрывался постепенно. Гораздо менее сладкий, чем карибские собратья, более сухой, сложный и… задумчивый. Это был напиток для неторопливых бесед в потёртых кожаных креслах, для размышлений под монотонное потрескивание вентилятора, наблюдая, как сгущаются сумерки.
— Его, конечно, пьют с колой — кстати, легендарный «Ром-кола» родился именно здесь, — со льдом, просто так. Но в этом «просто так» — вся суть. Это напиток отставных офицеров, калькуттской интеллигенции, старых семей, хранящих альбомы с фотографиями. Опьянение от него мягкое, меланхоличное, навевающее воспоминания. Словно медленно листаешь пожелтевшие страницы, где время потеряло свою власть.
Профессор сделал небольшой глоток своего «Старого Монаха» и замолк, глядя в окно, где медленно гасло бледное питерское солнце, окончательно сдавшееся дождю. В комнате повисла тихая, созерцательная пауза.
— Но главная философия индийского отношения к алкоголю, — сказал он уже без тени иронии, тихо и очень просто, — даже не в этой древней двойственности. А в его умении вписаться в социальную ткань, стать тенью. Здесь нет культуры публичных баров в нашем понимании. Есть «винные магазины» с решётками, куда мужчины заходят купить бутылку, чтобы выпить дома, в узком, доверенном кругу.
Есть сухой закон в Гуджарате — на родине Ганди. Есть строгие запреты в отдельных штатах. Алкоголь здесь — часто табу, грех, но оттого желанен. Он — оборотная сторона светлой, вегетарианской, аскетичной жизни. Так и живёт он здесь — не королём, не изгоем, а призраком. Запретным плодом, чей вкус сладок от самой своей запретности. И в этой тени кипит своя, полная страстей, противоречий и подлинной жизни, вселенная.
Он снова, с комической серьёзностью, поправил свою нелепую чалму.
— Мы сегодня, разумеется, лишь прикоснулись к поверхности. Оставили за кадром пальмовый тодди, который пьют прямо с деревьев, крепчайшую харию из Одиши, бесчисленные ликёры на основе молока и шафрана… Но ты уловил суть? Индия не открывается с первого глотка. Она, как этот фени, — сначала отталкивает своей чужеродностью, а потом очаровывает, затягивает, заставляет искать новые, скрытые грани. Это не страна для пьяного кутежа. Это страна для осознанного, почти медитативного вкушения, где каждый глоток — история, миф и безмолвный вызов собственным предрассудкам.
— Иван Васильевич, а что в вашей кружке было вначале? — вспомнил я, указывая на его глиняный сосуд.
Он хитро подмигнул, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая по всем нашим путешествиям, искра озорного мудреца.
— Чай, дорогой мой. Масала-чай. С имбирём, кардамоном и гвоздикой. Иногда, — он сделал многозначительную паузу, — иногда и трезвость бывает самой изысканной экзотикой.
Он повернулся ко мне спиной, и золотой слон на его халате застыл в профиль, словно задумавшись о дальних странствиях. Наша беседа, как и полагается настоящему путешествию, завершилась. Но лишь для того, чтобы в следующий раз начаться вновь — уже под шёпот африканского ветра и под совершенно иные, дикие и соблазнительные, ароматы.
---
Путешествие в мир напитков продолжается в канале «Свиток семи дней»:
Не будьте как брахман, упустивший амриту — подписывайтесь, чтобы не пропустить следующее странствие! Делитесь со всеми асурами и богами в соцсетях, яростно обсуждайте в комментариях и ставьте лайки, словно это последний глоток сомы перед битвой с демонами! 🐘✨