Я никогда не думала, что однажды услышу от собственной племянницы фразу, которую обычно произносят в дешёвых сериалах, когда делят наследство. Но жизнь, как всегда, решила, что мне скучать нельзя. И подбросила такую сцену, что я потом неделю ходила и думала: «Ну почему всё самое странное происходит именно со мной?»
Началось всё с того, что однажды в субботу утром, когда я только поставила чайник и собиралась спокойно позавтракать, в дверь позвонили. Я выглянула в глазок — и увидела Кристину. Племянницу моего покойного брата. Девочка ей была когда‑то хорошая, но потом выросла, обзавелась длинными ногтями, громкими взглядами и убеждением, что мир ей должен.
Я открыла дверь.
— Привет, тётя Лена, — сказала она, проходя мимо меня, будто это её квартира. — Нам нужно поговорить.
Я вздохнула. Когда человек начинает разговор с «нам нужно поговорить», это никогда не заканчивается ничем хорошим.
— Чай будешь? — спросила я, хотя уже знала, что она пришла не за чаем.
— Нет, — сказала она, садясь за стол. — Я ненадолго.
Я села напротив.
— Что случилось?
Она достала из сумки какую‑то папку, положила на стол, выпрямилась и сказала:
— Отдай половину.
Я моргнула.
— Чего?
— Квартиры, — сказала она, будто это очевидно. — Ты же понимаешь, что она должна быть наполовину моей.
Я чуть не поперхнулась воздухом.
— Кристина, — сказала я медленно, — квартира оформлена на меня. Я её купила. За свои деньги.
Она закатила глаза.
— Ну да, но… по справедливости она должна быть наполовину моей. Ты же жила здесь с папой.
Я закрыла глаза. Вот оно. Новый виток семейной фантазии.
— Я жила здесь с твоим отцом, потому что ухаживала за ним последние два года. Потому что он болел. Потому что я была рядом. Но квартира — моя. Я купила её ещё до того, как он переехал ко мне.
Она отодвинула папку.
— Это неважно. Ты пользовалась его пенсией.
— Я покупала ему лекарства, — сказала я. — И еду. И оплачивала сиделку, когда сама работала.
Она фыркнула.
— Это твои слова.
— А какие у тебя? — спросила я.
Она открыла папку. Там лежали какие‑то распечатки, выписки, фотографии.
— Вот, — сказала она. — Я консультировалась. Юрист сказал, что я могу претендовать на половину.
Я взяла бумаги. Пролистала. Это были какие‑то статьи из интернета, вырванные из контекста.
— Кристина, — сказала я, — это не документы. Это… мусор.
Она поднялась.
— Я хочу половину. Иначе я подам в суд.
Я посмотрела на неё — и впервые за долгое время почувствовала не злость, а усталость. Глубокую, как после бессонной ночи.
— Подавай, — сказала я.
Она замерла.
— Ты… ты серьёзно?
— Абсолютно.
Она схватила сумку.
— Ты ещё пожалеешь.
И ушла, хлопнув дверью так, что у меня дрогнули стёкла.
Вечером я позвонила подруге — Марине. Она юрист. И человек, который умеет говорить правду так, что она не режет слух.
— Лена, — сказала она, выслушав меня, — не переживай. Она ничего не получит. Квартира твоя. Документы железные.
— Но она подаст в суд.
— Пусть подаёт. Суд — это не страшно. Страшно — жить с такими родственниками.
Я усмехнулась.
— Это точно.
— Лена, — сказала она, — ты не виновата. Ты никому ничего не должна.
Я вздохнула.
— Знаю. Но всё равно неприятно.
— Конечно неприятно. Но ты справишься.
И я поверила.
Через месяц пришло письмо. Настоящее. Официальное. Кристина действительно подала заявление.
Я сидела с этим письмом в руках и думала: «Ну почему? Почему люди так любят делить то, что им не принадлежит?»
Суд назначили через два месяца.
И вот тут начался первый поворот.
За неделю до суда Кристина позвонила сама.
— Тётя Лена… — сказала она тихо. — Нам нужно встретиться.
Я согласилась. Мы встретились в кафе. Она пришла без своих длинных ногтей, без яркой помады, без уверенности. Села, сложила руки на столе.
— Я… — начала она, — я была неправа.
Я молчала.
— Я… — она сглотнула, — я просто… я думала, что мне что‑то положено. Что… что папа бы хотел…
— Папа хотел, чтобы ты училась, — сказала я. — Чтобы ты работала. Чтобы ты жила честно. Он не хотел, чтобы ты делила чужое.
Она кивнула.
— Я знаю.
— И?
Она вздохнула.
— Я отзываю заявление.
Я смотрела на неё — и впервые за долгое время видела не наглость, не жадность, не претензии. А растерянность. И… стыд.
— Хорошо, — сказала я.
Она подняла глаза.
— Тётя Лена… прости.
И это был первый поворот.
Второй случился через месяц.
Кристина позвонила снова.
— Тётя Лена… — сказала она, — можно я приду?
— Приходи.
Она пришла — тихая, скромная, без вызова в глазах.
— Я… — она замялась, — я устроилась на работу.
— Молодец.
— И… я хочу… — она сглотнула, — я хочу быть нормальной. Не такой, как была.
Я улыбнулась.
— Это возможно.
Она села.
— Можно… я буду приходить иногда? Просто… как родная?
Я молчала. Долго.
А потом сказала:
— Можно.
И она улыбнулась — впервые за всё время искренне.
Теперь Кристина приходит иногда. Не требовать. Не делить. Не спорить. Просто — быть рядом.
А я… я иногда думаю, что квартира — это просто стены. А родство — это выбор.
И я рада, что однажды сказала «нет».