Юля пришла домой в восемь вечера, и её первым желанием было не раздеваться, а снова выйти. Тишина в прихожей была густой, как кисель, и пронизана недобрым, терпким запахом дешевого кофе, догоревшего на конфорке. На вешалке висел одинокий женский кардиган — её. Мужской куртки не было. Сергей в последнее время пропадал в гараже до ночи, якобы налаживая того самого «железного коня», который должен был стать началом его бизнеса по перевозкам. Однако начало длилось уже два года.
Юля сбросила тяжелые бахилы на кафель. Они шлепнулись с таким звуком, будто упали не ботинки, а сама она. Весь день на ногах, разгружая коробки с учебниками на складе книжного магазина. Спину ломило так, что хотелось плакать, но плакать было некогда. Она прошла на кухню, автоматически щелкнула выключателем. Свет холодной люминесцентной лампы выхватил из мрака знакомую картину: стол, заваленный грязными тарелками, на одной из которых засохла запекшаяся кетчупом макаронина, как символ полной безнадеги. Сковорода с окаменевшим жиром стояла прямо на пластиковой скатерти, оставляя желтый оплывший след. Она вздохнула. Не злости, не усталости — пустоты. Пустоты, которая заполняла её изнутри уже несколько месяцев, подступая к горлу.
Проверила холодильник. Вчерашний суп, полпачки масла, три яйца. И одинокая баночка с икрой — её заначка. Не черная, конечно, а дешевая, из мойвы. Она купила её в пятницу, спрятала за банкой с огурцами. Маленькая, глупая слабость после тяжелой недели — намазать на кусочек свежего багета, закрыть глаза и на секунду представить себя не здесь. Багета, естественно, не было. Как и надежды.
Она открыла баночку, достала ложку. В этот момент в квартире послышался звук поворота ключа в замочной скважине. Потом дверь распахнулась, и в прихожую ввалился Сергей. Не просто ввалился — въехал, принося с собой волну холода, запаха бензина, металлической стружки и еще чего-то сладковато-перегарного. Он был в засаленных рабочих штанах и рваной телогрейке, лицо покрыто темными разводами машинного масла, а в руках он держал не инструменты, а пластиковый пакет из ближайшего сетевого дисконта.
— Юль! Дома! Отлично! — рявкнул он неестественно бодрым, хриплым голосом, сбрасывая на пол огромные кирзовые сапоги, которые гулко ударили по кафелю. — Смотри, что я притащил!
Он прошагал на кухню, не обращая внимания на бардак, и с триумфом вытряхнул содержимое пакета на единственный свободный угол стола. Выкатились две банки краски — ярко-салатовой и кислотно-оранжевой, кисточка, упаковка скотча и пачка самых дешевых сигарет.
— Это что? — спросила Юля, всё ещё держа в руке ложку с икрой.
— Это, жена, прорыв! — Сергей размашисто скинул телогрейку на стул, сел и закурил, не спрашивая разрешения. Дым едким облаком поплыл к потолку. — Сегодня разговорился с мужиками на заправке. Один, Валера, занимается аэрографией. На машинах рисует. И говорит — дело золотое. Спрос бешеный. Мол, у меня, говорит, глаз и рука есть. Я ему — так я же художник! По образованию! Он — давай, говорит, попробуем. Мне базу подготовить, а ты — рисунок.
Юля молча смотрела на банки с краской. Смотрела на его глаза, блестящие не от идеи, а от чего-то другого. Он был «художником» в том смысле, что пятнадцать лет назад окончил заочное художественное отделение педагогического института и с тех пор не нарисовал ни одной законченной картины. Только эскизы на салфетках, только грандиозные планы.
— И что? — тихо спросила она. — Ты будешь с Валерой машины разрисовывать?
— Ну, это сначала! — Он оживился, стряхнул пепел прямо на пол. — Потом своё дело откроем. Салон. Ты не понимаешь, Юль, это же тренд! Все теперь хотят выделиться. А я... я же чувствую цвет, форму! Это моё!
— А деньги? — спросила Юля, ставя баночку с икрой на стол. — Краски, кисточки, место в гараже... Где деньги, Сергей?
Он поморщился, как от зубной боли, и сделал глубокую затяжку.
— Деньги... Ну, Валера входит с помещением. А на материалы нужно вложиться немного. Совсем чуть-чуть. Ты знаешь, стартовый капитал.
В груди у Юли что-то тяжело и медленно перевернулось. Она знала этот тон. Этот «чуть-чуть».
— Сколько?
— Ну... тысяч сорок. Пятьдесят, чтобы с запасом. — Он сказал это быстро, глядя в потолок, будто сумму ему диктовал голос с небес.
Юля засмеялась. Коротко, сухо, без единой нотки веселья.
— Пятьдесят тысяч. У нас, Сергей, счет за электричество полгода висит. У Юрки в школе на экскурсию собирают, я вчера последнюю тысячу отдала. У меня сапоги на зиму развалились, я заклеиваю их суперклеем, чтобы подошва не отпадала. Какие пятьдесят тысяч?
— Ну вот опять! — он швырнул недокуренную сигарету в раковину с таким видом, будто бросал вызов судьбе. — Опять ты начинаешь с этого своего быта! Считаешь копейки! Я же о будущем говорю! О деле! Мы вложимся сейчас, а через полгода будем купаться! Ты хоть раз можешь мыслить масштабно, а не как базарная торговка?
— Базарная торговка, — повторила Юля, и её голос дрогнул не от обиды, а от нарастающего, холодного бешенства. — Базарная торговка, которая содержит тебя, твой гараж, твои сигареты и твои великие идеи уже два года. Да, я считаю копейки. Потому что ты не считаешь ничего. Кроме своего самомнения.
Сергей вскочил, опрокинув стул. Его лицо, испачканное машинным маслом, исказила злоба.
— Я не нанимался, чтобы ты меня попрекала каждым рублем! Я ищу путь! Ты думаешь, мне легко? Сидеть в холодном гараже, пачкать руки, пока ты тут... — он махнул рукой вокруг, — цацкаешься с книжками! Ты хоть понимаешь, что такое мужское самоуважение?
— Самоуважение? — Юля тоже встала. Она была ниже его на голову, но в этот момент казалась выше. — Самоуважение — это когда ты можешь заплатить за свет. За еду. За сапоги жене. А не когда ты красишь развалюхи в гараже и называешь это бизнесом.
— Молчи! — закричал он, и слюна брызнула изо рта. — Я тебе не мальчик на побегушках! Я — твой муж! И если я говорю, что мне нужны деньги на дело, ты должна их найти! Занять, взять в долг, урезать свои дурацкие расходы! Ты обязана меня поддерживать!
— Обязана? — Юля подошла к столу и взяла в руки банку с салатовой краской. Пластик был холодным, скользким. — Я больше ничего тебе не должна, Сергей. Я выплатила свой долг сполна. Терпением, работой, молчанием. Теперь очередь за тобой. Иди и заработай свои пятьдесят тысяч. Разгрузи хоть один вагон. Как все нормальные мужики.
Он схватил банку с краской и с силой швырнул её в стену. Банка ударилась о кафель с глухим пластмассовым звуком, отскочила и покатилась по полу, оставляя за собой ярко-зеленую прерывистую черту.
— Вот оно! Твое истинное лицо! — он трясся от ярости. — Ты не веришь в меня! Никогда не верила! Для тебя я — неудачник! А знаешь, почему у меня ничего не получается? Потому что у меня за спиной нет тыла! Нет жены, которая верит! Есть только стервятница, которая считает мои промахи!
Юля смотрела на зеленую полосу на полу. Краска была уродливой, ядовитой. Как их жизнь.
— Тыл, — повторила она. — Тыл — это когда есть что есть и где спать. А не когда один фантазирует, а второй разрывается на двух работах, чтобы фантазер не умер с голоду.
— Заткнись! — он рванулся к ней, схватил за плечи. Его пальцы впились в её худые кости. От него пахло потом, бензином и злобой. — Ты сейчас же пойдешь и найдешь деньги! У родителей своих выпросишь! У сестры! Или я... я не знаю, что сделаю! Мне нужен этот старт! Ты слышишь?
Юля не пыталась вырваться. Она смотрела ему в глаза, в эти горящие безумием и обидой глаза, и вдруг поняла, что не боится. Вообще. Ни капли.
— Нет, — сказала она четко. — Ни копейки.
Он оттолкнул её с такой силой, что она ударилась о холодильник. Боль рванулась в бок, но она даже не вскрикнула. Медленно выпрямилась.
— Тогда вали отсюда, — прошипел Сергей, тыча пальцем в сторону двери. Его голос сорвался на хрип. — Коль я тебе такой обуза — проваливай! Ищи себе какого-нибудь счетовода, который будет с тобой копейки считать! Мне такая жена не нужна!
В тишине, наступившей после его слов, было слышно только тяжелое дыхание Сергея и тиканье часов на стене. Юля посмотрела на стол. На баночку с икрой. На зеленую полосу на полу. На его перекошенное злобой лицо.
Она медленно подошла к шкафу в прихожей, встала на цыпочки и сняла с верхней полки небольшую жестяную коробку из-под печенья. Старую, с выцветшим рисунком. Она вернулась на кухню и поставила коробку на стол перед мужем.
— Что это? — буркнул он, не глядя.
— Открой.
Он с презрением дернул крышку. Внутри, на бархатной прокладке, лежала аккуратная стопка денег. Небольшая. Тысяч десять. Все купюры были старыми, мятыми, самого мелкого достоинства — пятисотки, сотки. Сбережения, собранные по крохам за год. Из премий, которые она не тратила на чай в столовой, из сдачи, которую откладывала, покупая продукты по акции.
Сергей замер, глядя на деньги. В его глазах промелькнуло что-то: сначала жадное облегчение, потом недоумение, и наконец — новая волна ярости.
— Что? — прохрипел он. — У тебя были деньги? И ты молчала? Пока я тут из кожи вон лез, ты припрятала заначку? Ты что, на черный день копила? От меня?
— Да, — тихо сказала Юля. — Это мои деньги. На сапоги. И на то, чтобы однажды уйти, когда мне надоест быть твоим банкоматом и мешком для битья.
Он схватил коробку и с силой швырнул её в ту же стену. Жесть звякнула, деньги веером разлетелись по кухне, падая на грязный пол, на стол, в лужу зеленой краски. Несколько купюр прилипли к кафелю.
— Вон! — заревел он, трясясь. — Вон из моего дома сию секунду! Чтобы духу твоего тут не было! Жалкая скряга!
Юля не стала поднимать деньги. Она медленно сняла с пальца обручальное кольцо — тоненькое, позолоченное, давно потускневшее. Положила его на стол, прямо в лужу от макарон.
— Оно не твое, — сказала она, глядя на кольцо. — И дом не твой. Он съемный. И плачу за него я. Так что это ты — вон.
Она повернулась и пошла в спальню. Он бросился следом, но она успела захлопнуть дверь и закрыть защелку. Из-за двери послышался грохот — он бил по ней кулаком, что-то кричал, ругался матом. Потом наступила тишина. Он, видимо, прислушивался.
Юля стояла в темноте комнаты, прислонившись лбом к холодной двери. Дышала. Просто дышала, ощущая, как с каждым вдохом уходит напряжение, а на его место приходит странная, пугающая легкость.
Потом она услышала, как он на кухне что-то роняет, как хлопает входная дверь. Она подождала пять минут. Вышла.
На кухне было пусто. На столе лежала разбитая коробка. Деньги, испачканные краской, валялись на полу. Баночка с икрой стояла нетронутой.
Юля подошла к окну. Внизу, у подъезда, при тусклом свете фонаря, она увидела его. Он стоял, курил, время от времени нервно поглядывая на их окно. Ждал, что она спустится, будет умолять, плакать, подбирать раскиданные деньги.
Она не спустилась. Постояв у окна, она медленно повернулась и посмотрела на банку с оранжевой краской, валявшуюся у плинтуса. Ядовито-кислотный цвет, символ всех его несостоявшихся прорывов и её загубленных надежд. Юля подошла, подняла банку. Пластик был холодным и скользким в руках. Она отнесла её в кладовку, где в углу стояло почти пустое ведро с засохшими остатками шпаклевки. Она поставила банку внутрь ведра, аккуратно, чтобы не опрокинуть. Потом накрыла его старым рваным полиэтиленом, затянула резинкой. Пусть стоит. Пусть сохнет, густеет и каменеет там, в темноте, вместе со всеми иллюзиями. Убрать с глаз, но не дать забыть, какая едкая, ядовитая субстанция скопилась в их жизни. Она вытерла руки о старую тряпку, висевшую на гвоздике. Всё. Готово.
Она открыла форточку. Холодный воздух ворвался в квартиру. Потом она наклонилась и стала собирать деньги. По одной купюре. Вытирала с них краску, разглаживала. Сложила в аккуратную стопку на столе.
Сергей внизу, наконец, ушел. Его силуэт растворился в темноте между фонарями. Наверное, в гараж. Туда, где его ждали разбитые мечты и банки с другой краской.
Юля взяла в руки стопку денег. Десять тысяч. На сапоги хватит. И даже на хорошие. Она положила деньги обратно в погнутую жестяную коробку, закрыла крышку.
Завтра она сменит замки. А сегодня — сходила в ближайший круглосуточный супермаркет. Купила тот самый свежий багет, с хрустящей корочкой. И банку красной икры, подороже. Не на сдачу, а специально. Дома, на единственной чистой тарелке, аккуратно намазала сливочное масло, выложила икру ровным, густым слоем. Села у окна, в тишине, и ела медленно, смакуя каждый бутерброд, каждый хруст, каждую солоноватую икринку, лопающуюся на языке. Она смотрела на свой отраженный в темном стекле силуэт — усталый, но с прямой спиной. И понимала: это не побег. Это не бунт. Это — просто ужин. Первый ужин за долгое время, где не было ни скандала, ни попреков, ни тягостного ожидания очередной неудачи. Только она, хлеб и икра. И тишина, которая наконец-то принадлежала только ей. До последней икринки.