Кухня пахла томленой курицей с розмарином и свежеиспеченным хлебом. Алина аккуратно расставляла тарелки на столе, поправляла салфетку, зажигала высокую белую свечу в центре. Вспыхнувшее пламя отразилось в темном окне, слившись с огнями ночного города. Сегодня был особенный вечер. Максим получил то самое повышение, о котором говорил два года. Директор по региональному развитию. Теперь солидная приставка «вице-» исчезла из его должности, а вместе с ней, как верила Алина, исчезнут и вечные переработки, нервозность, мысли, которые он уносил с собой даже в выходные.
Она снова взглянула на часы. Он должен был быть уже полчаса назад. Не ответил на последнее сообщение. «Наверное, задержался на праздничном ужине с командой», — мысленно сказала она себе, стараясь заглутить легкую тревогу, щекочущую под ложечкой. Чтобы занять себя, Алина пошла в спальню и присела на край кровати. Ее взгляд упал на их свадебную фотографию в простой деревянной рамке. Пять лет. Тогда он смотрел на нее так, будто она была центром вселенной. Она поймала себя на том, что ищет в его сегодняшних взглядах то же самое выражение, но все чаще видела лишь рассеянную задумчивость.
Звук ключа в замке заставил ее вздрогнуть. Алина вскочила, сгладила воображаемую складку на платье и вышла в прихожую.
— Макс, наконец-то! Я уже начала волноваться. Все прошло хорошо?
Он снял пальто, не глядя на нее, аккуратно повесил на вешалку. Его движения были медленными, будто заученными.
— Да, нормально. Устал.
Он прошел на кухню, остановился перед столом. Алина ждала, что он обнимет ее, заметит усилия, скажет что-нибудь теплое. Но он просто смотрел на свечу, и его лицо в ее мерцающем свете казалось чужим и закрытым.
— Ужин совсем простой, праздничный, — заговорила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но мы же можем по-настоящему отметить в субботу, куда хочешь.
— Алина, садись, — сказал он тихо, наконец подняв на нее глаза. В них не было ни усталости, ни радости. Только какое-то непроницаемое, ледяное решение.
Она медленно опустилась на стул. Тревога сдавила горло.
— Что случилось? На работе что-то не так? Даже с повышением?
Он тяжело вздохнул, сел напротив, отодвинув тарелку. Между ними плясало пламя свечи, отбрасывая причудливые тени.
— На работе все как раз хорошо. Лучше некуда. Именно поэтому я могу наконец это сказать.
— Что сказать? — ее шепот был едва слышен.
Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то мимо нее, в темноту за окном.
— Мы с тобой… Мы движемся в разных направлениях, Аля. Вернее, я вырос. А ты… ты осталась там же, где была.
Она не понимала. Слова доносились как сквозь толстую стеклянную стену.
— О чем ты? Мы же вместе. Мы строили этот дом, карьеру, мы…
— Ты строила дом, — резко, но без повышения тона перебил он. — Буквально. Ты выбирала обои, шторы, рецепты для ужина. Это твой мир. Он маленький, уютный и… простой. Мне же нужно большее.
Слово «простой» повисло в воздухе, как пощечина. Алина почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Я не понимаю, — повторила она, и в голосе уже слышалась паника. — Больше чего? Больше денег? Больше статуса? У нас все есть!
— Нет, не все, — он покачал головой. — Нет соответствия. Ты слишком простая для меня теперь. Твои заботы, твои разговоры, твои мечты… Они не на том уровне. Я встретил человека, который смотрит в ту же сторону, что и я. Который говорит на одном со мной языке.
В комнате стало тихо. Только где-то за стеной гудел холодильник. Алина смотрела на его рот, произносивший эти чудовищные слова, и не могла поверить, что это тот самый Максим, который когда-то говорил, что любит ее именно за эту простоту и искренность.
— Кто? — выдохнула она.
— Марина. Из маркетинга.
В памяти всплыло лицо: ухоженная, уверенная в себе женщина лет тридцати пяти, всегда в идеальных костюмах, с холодноватой, деловой улыбкой. Она пару раз была у них на корпоративах. Смотрела на их квартиру, на Алину с едва уловимой снисходительностью.
— И… и давно? — голос предательски дрогнул.
— Это неважно. Важно, что я понял: это мой путь. Я ухожу к ней. Сегодня.
Он встал и вышел из кухни. Алина сидела, парализованная, глядя, как пламя свечи искажает контуры недоеденного ужина. Через несколько минут он вернулся с дорожной сумкой на колесах, которую она вчера убирала в верхний шкаф, думая, что она понадобится им для отпуска.
— Ты… ты уже собрал вещи? — это было все, что она смогла выжать из себя.
— Да. Основное. Остальное… как-нибудь потом.
Он покатил чемодан к выходу. Скрип колесиков по паркету звучал оглушительно громко.
— Максим! — крикнула она вдруг, вскакивая. — Это все? Пять лет — и «ты слишком простая»? И ты просто берешь и уходишь? Сейчас?
Он остановился в дверях прихожей, не оборачиваясь.
— Да, Алина. Сейчас. Это чище. Дальше будут юристы, документы… Не цепляйся. Это недостойно тебя.
Хлопнула входная дверь.
Звонкая, оглушающая тишина ворвалась в квартиру. Алина медленно обвела взглядом кухню: красиво накрытый стол, догорающая свеча, его нетронутая тарелка. Пахло розмарином и предательством.
Она не плакала. Она просто стояла посреди своей маленькой, уютной, простой вселенной, которая только что дала трещину от пола до потолка. А где-то в городе зажглись огни в новой, «сложной» и «соответствующей» жизни ее мужа. И первая часть ее прежней жизни закончилась под скрип колесиков дорожного чемодана в тишине ночи.
Три дня пролетели в странном, густом тумане. Алина двигалась по квартире как автомат: чайник, работа за ноутбуком у кухонного стола, бессмысленное перекладывание вещей в шкафу. Она не плакала. Слезы, казалось, застыли где-то глубоко внутри, образуя тяжелый, холодный ком в груди. Она лишь постоянно прислушивалась — к скрипу лифта, шагам на лестничной клетке, — бессознательно ожидая, что вот сейчас дверь откроется, и он вернется, скажет, что это была чудовищная ошибка.
На четвертый день, ближе к вечеру, раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Сердце Алины забилось чаще. Не глядя в глазок, она рывком открыла дверь.
На пороге стояла Лидия Петровна, свекровь. Она была не одна. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял ее младший сын, Денис, мужнина брат. Он избегал смотреть Алине в глаза.
— Здравствуй, Алина, — без тени приветствия произнесла Лидия Петровна, решительно переступая порог. Она окинула прихожую оценивающим взглядом, как будто проверяла, не испортили ли здесь что-то за ее отсутствие.
— Лидия Петровна… Денис… Проходите, — растерянно пробормотала Алина, отступая. Ей вдруг стало стыдно за свой старый халат и немытую голову.
Свекровь прошла в гостиную, села на диван, положила сумку из дорогого бутика на колени. Денис остался стоять у входа, будто часовой.
— Я, собственно, недолго, — начала она, открывая сумку и доставая оттуда сложенный лист бумаги. — Приехала за своим. Максим мне всё объяснил. Глубоко сожалею, конечно, что так вышло. Но что поделать — люди меняются.
— За… за своим? — не поняла Алина.
— Ну да. За сервизом. За тем, фарфоровым, на двенадцать персон, с синими птичками. Я его тебе на свадьбу дарила. По сути, дарила сыну и его жене. Но раз ты теперь не его жена… Он должен остаться в семье. Это ценная вещь, семейная.
Алина остолбенела. В ушах зазвенело.
— Также я хочу забрать ту картину, акварель, что висела в столовой. Ее писала моя тетя. Она, конечно, не Брюллов, но память. И мультиварку ту, немецкую. Она ведь и правда моя, я вам ее на новоселье привозила, помнишь?
Слова сыпались, как камни. Алина смотрела на правильные черты лица свекрови, на ее аккуратно подкрашенные губы, и не могла поверить в реальность происходящего.
— Вы… Вы не можете это просто так забрать. Это подарки, — тихо сказала она.
— Подарки, сделанные семье, дорогая, — поправила ее Лидия Петровна, протягивая листок. — А семьи, как видишь, больше нет. Тут у меня список. Денис поможет упаковать. Мы не будем тебя долго задерживать.
Денис, услышав свое имя, неловко кашлянул.
— Мам, может, не надо так сразу… — пробурчал он.
— Молчи! — отрезала свекровь, бросив на него ледяной взгляд. — Делай, что сказано. Алина, будь добра, покажи, где у тебя большие пакеты для упаковки. И подпиши, пожалуйста, вот здесь, что претензий не имеешь и вещи получены.
Она протянула тот самый листок. Алина машинально взяла его. Бумага была гладкой, холодной. В колонке перечислялись предметы, многие из которых она искренне считала частью своего дома, своей жизни.
Чувство нереальности сдавило виски. Голова гудела от бессилия. Они стояли здесь, в ее квартире, говорили эти чудовищные вещи, а она, как во сне, не находила сил сопротивляться. Эта женщина была матерью человека, которого она пять лет любила. И эта же женщина сейчас грабила ее, пока она была сломлена.
— Он знает? Максим знает, что вы здесь? — хрипло спросила Алина.
— Естественно. Он одобряет. Ему сейчас не до этого, у него новая жизнь начинается, — Лидия Петровна сказала это с легким оттенком гордости, как будто речь шла о карьерном достижении сына. — Он занятой человек теперь. Не до старых кастрюль.
Последняя фраза ударила точнее любого оскорбления. «Старые кастрюли». Вот кто она теперь. Часть старого, ненужного хлама, который нужно аккуратно утилизировать.
— Пакеты… внизу, под мойкой, — выдавила она, глядя в пол.
— Спасибо. Денис, не стой столбом.
Последующие полчаса Алина сидела на том же диване, где только что сидела ее свекровь, и слушала, как в столовой гремит посуда, как снимают со стены картину. Каждый звук был как удар по открытой ране. Она слышала сдержанный шепот:
— Мам, а это точно брать? Кажется, это они сами покупали…
— Бери, бери, не разговаривай. Она все равно ничего не поймет.
Когда они вынесли последнюю коробку, Лидия Петровна снова подошла к Алине. Та не подняла на нее глаз.
— Ну вот и все. Не провожай. И советую тебе не делать из себя жертву, Алина. Мир жесток. Надо быть сильнее. И проще относиться. Всего доброго.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем после ухода Максима. Теперь она была не просто покинута. Ее обобрали. Унизили. И сделали это с ледяной, бюрократической вежливостью.
Алина медленно поднялась, пошла в столовую. На стене остался яркий прямоугольник, след от картины. Пустая полка в буфете зияла, как выбитый зуб. Она подошла к окну, увидела внизу, как Денис укладывает коробки в багажник своей недорогой иномарки, как Лидия Петровна, не оглядываясь, садится на пассажирское место.
И тут случилось то, чего не было три дня. Комок ледяных слез, копившийся внутри, дрогнул и рассыпался. По лицу потекли горячие, соленые потоки. Она не рыдала, она тихо плакала, прислонившись лбом к холодному стеклу, глядя, как увозят осколки ее прошлой, «простой» жизни. Это были слезы не только по мужу. Это были слезы по себе. По той доверчивой, наивной женщине, которая думала, что семья — это навсегда, а подарки дарят от чистого сердца.
В кармане халата завибрировал телефон. Алина посмотрела на экран. Светилось имя подруги, Кати. Она смахнула слезы, сделала глубокий, прерывистый вдох и нажала «ответить».
— Аль, привет! Как ты там? Ты пропала совсем! — послышался беспокойный, теплый голос.
И этот простой, человеческий голос пробил плотину. Новые слезы хлынули рекой.
— Кать… они… они только что были здесь… все забрали…
Голос срывался на шепот и хрип. Она пыталась объяснить, но получались только обрывочные слова: «свекровь», «список», «сервиз», «картина».
— Ты что?! Сиди, никуда не двигайся! Я через двадцать минут буду у тебя! — в голосе Кати прозвучала та самая сила и решимость, которых так не хватало сейчас Алине. — Господи, да что ж они творят! Сиди, слышишь?
Связь прервалась. Алина опустила телефон. За окном окончательно стемнело. В отражении в стекле она увидела свое распухшее от слез лицо, испуганные глаза. Но в этой темноте загорелись фары приближающейся машины, и где-то в городе мчалась к ней подруга. Первая живая ниточка, связывающая ее с реальностью, где еще существовали доброта и защита.
Туман в голове начал понемногу рассеиваться, уступая место новой, странной и пока еще очень болезненной ясности.
Катя примчалась через двадцать пять минут, как и обещала. На лице у нее был написан такой искренний ужас и участие, что Алину, открывшую дверь, снова захлестнула волна стыда за свою беспомощность. Катя, не говоря ни слова, крепко обняла подругу, потом отстранилась, держа ее за плечи, и внимательно посмотрела в глаза.
— Господи, на тебе лица нет. Иди, садись. Говори все по порядку.
Она повела Алину в гостиную, усадила на диван, сама пристроилась рядом, не выпуская ее руку. Ее присутствие было плотным, реальным, оно прогоняло призрачное ощущение кошмара. Алина, сбиваясь и запинаясь, начала рассказывать. Про уход Максима, про ледяные слова, про сегодняшний визит.
Катя слушала, не перебивая, но ее лицо постепенно темнело. Когда Алина, всхлипывая, описала, как подписала бумагу и показала, где пакеты, Катя резко вскочила.
— Ты что?! Ты им подписала? Что там было написано, ты читала?!
— Я… я не могла думать. Они просто настаивали… — пробормотала Алина.
— «Претензий не имею», да? «Вещи получены»? Алина, да они же тебя элементарно ограбили! Это были подарки! Дареному коню, как говорится! — Катя забегала по комнате, ее энергичная фигура излучала негодование. — И эта… эта Лидия Петровна! Я всегда знала, что у нее в глазах лед, а не душа! Иди сюда, покажи, что они утащили.
Она почти силком подняла Алину с дивана и повела в столовую. Увидев пустой прямоугольник на стене и зияющую полку, Катя фыркнула.
— Картину тетки-графоманки? Прямо Шишкин, блин! Сервиз с птичками… Да он жуткий, я всегда терпеть его не могла, этот совдеповский гламур! Но дело не в вещах, Аля. Дело в принципе. Они пришли на твою территорию, пока ты была в шоке, и обчистили тебя, как карманы вора в законе. Это война. Ты это понимаешь?
Слово «война» прозвучало громко и четко. Оно не испугало Алину, а наоборот, как будто поставило все по местам. Да, это была война. Война, которую она не объявляла, но в которую ее втянули без предупреждения.
— Я не знаю, что делать, — честно призналась она. — Максим говорил, что дальше будут юристы.
— Ну конечно будут! — Катя схватилась за голову. — И ты думаешь, его юристы будут заботиться о твоих интересах? Он уже показал, как он «заботится». Отобрал у тебя прошлое, а его мамашка помогает отобрать настоящее. Надо действовать на опережение. У тебя есть деньги на хорошего адвоката?
Алина тупо покачала головой. Их общие сбережения лежали на счете, привязанном к карте Максима. У нее была только ее зарплатная карта и небольшая подушка, отложенная на черный день, которой вряд ли хватило бы на серьезного юриста.
— Ладно, с деньгами разберемся, — решительно сказала Катя. — У моего двоюродного брата друг работает в хорошей конторе, специализируется на бракоразводных процессах. Я позвоню, договорюсь о консультации. Для начала просто поговорим. Но для этого тебе нужно кое-что сделать.
— Что?
— Взять себя в руки. Прямо сейчас. Умыться, одеться, выпить со мной чаю. А потом мы садимся и составляем список. Все, что было куплено за время брака. Квартира, дача, машина, мебель, техника. Все. И вспоминаем, что было твоим личным до брака, что было его, что покупалось совместно. Четко, по полочкам. Как в твоей бухгалтерии.
Бухгалтерия. Это слово подействовало на Алину отрезвляюще. Цифры, документы, факты — это была ее стихия. Территория, где правят логика и порядок, а не эмоции. Она кивнула.
— Хорошо. Дай мне минут десять.
Когда она вернулась из спальни, уже в джинсах и простой футболке, с влажными от умывания волосами, на кухонном столе стоял два steaming mug чая, а Катя что-то энергично строчила в блокноте, который нашла в ящике.
— Садись. Начинаем. Первое и главное — квартира. Оформлена как?
— В совместную собственность. Доли не выделены. Покупали на ипотеку. Первоначальный взнос… — Алина закрыла глаза, пытаясь выловить из памяти цифры. — Первоначальный взнос мы вносили вместе. У меня были сбережения с прошлой работы, тысяч двести. Он добавил триста. Остальное — кредит.
— Отлично. Это нужно подтвердить выписками. У тебя сохранились старые банковские карты, договоры?
— Думаю, да. В папке с важными документами.
— Супер. Значит, твой вклад в покупку есть. Дача. Там как?
— Дача… — Алина потупилась. — Она оформлена только на меня. Мы покупали ее пять лет назад на мою премию и… и на деньги, которые мне дала мама перед смертью. Максим тогда сказал: «Оформляй на себя, это твоя мечта, твое место силы». А теперь туда его братья с семьями пожаловали «отдохнуть».
Катя подняла голову, и в ее глазах блеснула искра настоящей ярости.
— То есть, пользуясь тем, что ты в ступоре, они не только вещи вынесли, но и на дачу твою претендуют? Без стыда и совести! Ладно, это мы им припомним. Дача — твоя, точка. Машина?
— Машина его. Куплена год назад, в кредит. Я была поручителем. — Алина вздохнула. Ей вдруг стало страшно от этого сухого перечисления обрубков их общей жизни.
— Поручителем… Значит, долг тоже общий, пока не снимут с тебя это обязательство. Техника, мебель… Ну, с этим полегче, но тоже нужно.
Она отложила ручку и внимательно посмотрела на подругу.
— Слушай меня внимательно, Аля. Он назвал тебя простой. А знаешь, в чем твоя сила? Ты честная. Ты не привыкла хитрить и плести интриги. Но сейчас игра идет по чужим, грязным правилам. И чтобы выиграть, или хотя бы не проиграть все, тебе нужно научиться играть. Не опускаясь до их уровня. А используя их же оружие — факты, документы, закон — против них. Ты сможешь?
Алина посмотрела на блокнот, испещренный ровными строчками Катиного почерка. На пустую полку в столовой. Она представила лицо Лидии Петровны с ее холодной, деловой улыбкой. И лицо Максима в ту последнюю вечер, когда он говорил о «соответствии». В груди, рядом с болью, шевельнулось что-то новое, твердое и колкое, как булыжник. Это была злость. Не истеричная, а холодная, расчетливая.
— Да, — тихо, но очень четко сказала она. — Смогу. Я не позволю им считать меня тряпкой.
— Вот это я понимаю! — Катя одобрительно хлопнула ладонью по столу. — Тогда первое задание: завтра же копаешься во всех бумагах. Все договоры, чеки, выписки — собираешь в одну папку. Я договариваюсь с юристом. Послезавтра, максимум, ты у него в кабинете. Договорились?
— Договорились.
— А теперь выпьем чай. И закусим чем-нибудь вредным. У тебя хоть шоколад дома есть?
— В верхнем шкафчике, кажется, — Алина даже слабо улыбнулась.
Пока Катя копошилась на кухне, Алина подошла к окну. Город горел вечерними огнями. Где-то там был он. И Марина. И Лидия Петровна, разгружающая коробки с ее, Алининым, прошлым. Но теперь она смотрела на эти огни не с тоской, а с прищуром. Скоро, очень скоро они узнают, что «простая» Алина — это не синоним слова «беззащитная». Первый шаг к сопротивлению был сделан. Завтра начнется настоящая работа.
Прошла неделя. Семь дней, которые Алина прожила в странном, двойном режиме. Днем она была собранным бухгалтером, который кропотливо рылся в старых папках, сканировал чеки, составлял таблицы в Excel с перечнем имущества. Ночью она просыпалась от собственного всхлипа и лежала, уставившись в потолок, пока за окном не начинало светать. Но дело двигалось. Папка с документами росла. Юрист, Елена Аркадьевна, на консультацию к которой Катя договорилась на послезавтра, требовала «максимальную фактологию».
Именно факты, цифры, списки не давали Алине окончательно провалиться в пучину отчаяния. Это был ее спасательный круг. Но один вопрос висел в воздухе нерешенным: личные вещи. Книги, несколько свитеров, оставшиеся у Максима, косметичка с дорогими кистями, подаренная им когда-то, старый альбом с фотографиями. Она не хотела оставлять ему это. Не хотела, чтобы ее вещи находились в пространстве, где теперь царила Марина.
Собрав волю в кулак, она отправила Максиму лаконичное сообщение: «Заберу свои вещи завтра в обед. Буду в офисе. Ключ от твоего кабинета у охранника оставь». Ответ пришел почти мгновенно, сухой и безличный: «Хорошо. Будет».
На следующий день Алина надела самый строгий свой костюм — темно-синий, почти черный, без украшений. Макияж минимальный, волосы собраны в тугой пучок. Она смотрелась в зеркало и не узнавала себя. В глазах появилась непривычная жесткость. Это была не она, а ее доспехи.
Офис «Прогресс-Консалт» располагался в современном бизнес-центре в центре города. Алина бывала здесь всего несколько раз, на корпоративах. Каждая деталь — глянцевый пол, холодный свет, запах дорогого кофе — кричала о статусе и успехе. О том самом «соответствующем уровне», до которого она, по мнению Максима, не доросла.
Она прошла к стойке администратора. Молодая девушка, узнав ее, смущенно заморгала.
— Здравствуйте, Алина… Э-э-э… Максим Викторович предупреждал. Ключ от переговорной №3. Там сложены ваши коробки.
— Переговорной? — удивилась Алина.
— Да. Он… они сейчас очень заняты, у них совещание. Попросили передать, чтобы вы не беспокоили.
Так. Значит, личной встречи не будет. Ее вещи, как хлам, сложили в нейтральной территории. Холодок пробежал по спине, но она кивнула.
— Спасибо. Я найду.
Пока она шла по длинному коридору со стеклянными стенами, мимо нее проносились люди с планшетами, слышались отрывки энергичных разговоров. Все здесь было про движение, про результат. И она чувствовала себя чужой, несовременной, как музейный экспонат, забредший не в свою эпоху.
Дверь в переговорную №3 была приоткрыта. Внутри на длинном столе действительно стояли две картонные коробки. Алина подошла, заглянула внутрь. Вещи были сложены небрежно, словно в них швырнули. Сверху лежал помятый свитер, который она так любила. Она потянулась, чтобы поправить его, и в этот момент услышала за дверью знакомый смех. Женский. Звонкий, уверенный.
Не раздумывая, Алина шагнула к двери и выглянула в коридор.
Из кабинета директора по развитию, который теперь принадлежал Максиму, выходили они. Он и Марина. Максим что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а Марина слушала, слегка склонив голову набок, с обожающим, внимательным выражением лица. Она была, как всегда, безупречна: строгий кремовый костюм, идеальная укладка, легкий, но безукоризненный макияж. Они выглядели как идеальный тандем, сошедший со страниц глянцевого журнала: успешный директор и его блестящая правая рука.
Алина застыла в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Они еще не видели ее.
— …и тогда я просто сказал Борису Игоревичу: «Либо мы масштабируем проект на весь регион, либо теряем инвестиции». И знаешь, что он ответил? — говорил Максим, и в его голосе звучала та самая энергия, которой так не хватало в их последние месяцы.
— Заставил его задуматься, — улыбнулась Марина. — Ты умеешь ставить точки над i. Это и восхищает.
Их взгляды встретились, и в воздухе явственно пробежала искра взаимопонимания, даже большего. Максим мягко коснулся ее локтя, направляя к кухне.
— Идем, выпьем кофе. Ты заслужила.
И вот в этот момент Марина подняла глаза и увидела Алину. Ее улыбка не дрогнула. Не стало ни смущенной, ни злорадной. Она просто плавно сменила выражение на вежливо-сочувствующее, как врач, видящий безнадежного пациента. Она что-то тихо сказала Максиму. Тот обернулся. Его лицо на мгновение стало каменным, затем на нем появилась маска легкой неловкости.
— Алина. Ты уже здесь. Забрала вещи? — спросил он, не делая шага навстречу.
— Да, — ее собственный голос прозвучал хрипло. — Спасибо, что сложили.
Марина сделала несколько изящных шагов вперед, опережая Максима. Она остановилась на почтительном, но демонстративном расстоянии.
— Алина, здравствуйте. Соболезную… то есть, простите, мне жаль, что так все вышло, — голос у нее был низким, бархатистым и невероятно искренним для тех слов, что она говорила дальше. — Держитесь, милая. Я понимаю, как вам тяжело. Но знаете… не у всех хватает характера и амбиций, чтобы идти в ногу с таким мужчиной, как Максим. Иногда люди просто… вырастают из отношений. Как из старой одежды.
Она произнесла это с такой легкой, почти материнской грустью, что на секунду Алине показалось, будто это Марина — пострадавшая сторона, вынужденная констатировать печальный факт. Максим стоял сзади, смотря в пол. Он не защитил ее. Не сказал «прекрати». Он молча согласился с тем, что его новая женщина публично, в его же офисе, назвала его бывшую жену бесхарактерной и безамбициозной.
В глазах Алины потемнело от ярости и унижения. Она почувствовала, как кровь бросается в лицо. Ее «простота» в этот момент обернулась против нее самым болезненным образом. Она не умела так, как Марина — наносить удалы под видом сочувствия. Все, что она могла, — это не расплакаться здесь и сейчас.
— Спасибо за анализ моих качеств, — сквозь зубы выдавила она, смотря прямо в холодные, оценивающие глаза Марины. — Но у меня, в отличие от некоторых, характер проявляется в другом. В умении не предавать. И не подбирать чужое.
Она видела, как на идеально подведенных глазах Марины мелькнула едва заметная искорка раздражения, но улыбка не сошла с ее лица.
— О, наивность — это, конечно, мило, — вздохнула она. — Но в нашем мире она редко приводит к успеху. Всего вам доброго, Алина. Надеюсь, вы найдете свое… простое счастье.
С этими словами она мягко взяла Максима под руку и потянула за собой к кухне, как будто только что отвлеклась на что-то незначительное. Максим на ходу бросил через плечо:
— Если что, пиши юристам.
Они ушли. Алина стояла одна посреди пустого коридора, дрожа от бессильной ярости и стыда. Она слышала, как из кухни доносится их приглушенный смех. Ее публично оскорбили, унизили и отправили в ее «простой» мир, как ненужную вещь.
Она вернулась в переговорную, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Дышать было тяжело. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль вернула ей способность мыслить.
«Не у всех хватает характера». «Вырастают из отношений, как из старой одежды».
Эти фразы жгли сознание. Но вместе с болью росло и то самое твердое, холодное чувство, которое она впервые ощутила с Катей. Это была уже не просто обида. Это была решимость.
Она подошла к коробкам, грубо захлопнула их крышки, взяла в охапку. Они были тяжелыми, но она несла их легко, на адреналине. Прошла мимо стойки администратора, не обращая внимания на любопытные взгляды, вышла на улицу.
Яркий дневной свет ударил в глаза. Она поставила коробки на тротуар, достала телефон. В ушах все еще звенели слова Марины. Она нашла номер Кати и набрала его.
— Кать. Ты договаривалась с юристом на завтра?
— Да, Аль, на четыре часа. Ты что, там как?
— Я только что из их офиса, — голос Алины звучал ровно, почти металлически. — Слушай, передай Елене Аркадьевне: я не просто хочу справедливого раздела. Я хочу, чтобы он заплатил за каждое слово. За каждое «просто». И за то, что позволил своей новой пассии третировать меня. Я готова бороться до конца.
В трубке повисло короткое молчание.
— Вот это я понимаю, — наконец сказала Катя, и в ее голосе слышалась гордость. — Завтра в четыре, не опаздывай. И не вешай нос. Ты уже не та, кем была неделю назад.
Алина положила телефон в карман, подняла коробки и пошла к метро. Спина была прямая. Слез не было. Было лишь ясное, холодное понимание: романтическая драма закончилась. Начиналась жесткая, прагматичная война. И у нее, «простой» Алины, наконец-то появилось оружие — собственная гордость и злость, которая больше не была слепой, а стала острой и целенаправленной.
Кабинет адвоката Елены Аркадьевны находился в старом, но солидном здании в центре города. Не стекло и хром, как в офисе Максима, а темное дерево, книжные шкафы до потолка и запах старой бумаги и хорошего кофе. Сама Елена Аркадьевна, женщина лет пятидесяти с седыми, коротко стриженными волосами и внимательными, быстрыми глазами, больше напоминала профессора или хирурга. Она пожала Алине руку крепко и коротко, указала на кресло напротив массивного стола и сразу приступила к делу.
— Меня вкратце проинформировали. Развод, раздел имущества, есть признаки недобросовестного поведения второй стороны. Покажите, что у вас есть.
Алина молча протянула толстую синюю папку с документами и свой блокнот с таблицами. Елена Аркадьевна надела очки и начала листать. Минуту, другую в комнате царила тишина, нарушаемая только шелестом бумаги. Алина сидела, сцепив руки на коленях, и наблюдала, как на лице адвоката сменяются выражения: деловой интерес, легкая усмешка, сосредоточенность.
— Квартира в совместной собственности, без выделения долей. Первоначальный взнос: двести тысяч от вас, триста от него, подтверждено выписками. Хорошо, — отчеканила Елена Аркадьевна. — Ипотека выплачивалась из общего бюджета. Стандартная ситуация. Претендовать можно на половину, либо на денежную компенсацию за свою долю. Дача оформлена на вас. Покупка — ваши личные средства и наследство. Это сильная позиция. Машина на него, вы — поручитель по кредиту. Это слабая позиция для вас, долг общий. Теперь перейдем к неприятному.
Она отложила папку, сняла очки и посмотрела на Алину прямо.
— Вы говорили, что с вами уже пытались произвести раздел имущества внесудебно. В ваше отсутствие духа, так скажем. Расскажите подробнее. И про визит в офис.
Алина, запинаясь, начала рассказывать про Лидию Петровну и список. Про бумагу, которую она подписала. Елена Аркадьевна слушала, не перебивая, но ее взгляд становился все холоднее.
— Глупость, конечно, несусветная, — резко констатировала она, когда Алина закончила. — Но не смертельная. Это гражданско-правовая сделка, можно оспорить, доказывая состояние аффекта, давления. Но времени и нервов потратим много. Запомните первое правило: больше никаких бумаг без меня. Никаких. Даже если они принесут расписку в том, что вы обязаны им отдать воздух в этой комнате. Понятно?
— Понятно, — кивнула Алина, чувствуя себя школяркой, получившей выговор.
— Теперь про офис. Оскорбления, публичное унижение — это, к сожалению, не статья для серьезного иска, только для морального вреда, и то суммы смешные. Но это — важный психологический портрет оппонентов. Наглость, чувство безнаказанности, презрение. Это полезно. Они себя переоценивают.
Адвокат снова открыла папку, нашла лист с распечаткой.
— А теперь главное. Я запросила через суд предварительные документы от вашего мужа. Они пришли сегодня утром. Его позиция.
Она протянула лист Алине. Та взяла его дрожащими пальцами. Юридические термины сливались в малопонятный текст, но суть вычитывалась четко и ясно. Максим через своего юриста предлагал вариант раздела:
1. Квартира остается ему, так как он является основным кормильцем, его доход «на порядок превышал доход супруги на протяжении всего брака», а «вклад Алины Сергеевны в благосостояние семьи является незначительным». Он готов выплатить ей компенсацию, размер которой будет определен судом на основе «реальной рыночной стоимости ее гипотетической доли с учетом минимального вклада».
2. Дача, несмотря на оформление, оспаривается как «имущество, приобретенное в браке на общие средства», с требованием признать право общей совместной собственности.
3. Автомобиль остается за ним, долг по кредиту предлагается разделить поровну.
4. Прочее имущество, согласно предоставленному списку, большей частью предлагается оставить ему, как «связанное с профессиональной деятельностью и статусом» (ноутбук, дорогие часы, костюмы).
Алина дочитала и подняла глаза на адвоката. В глазах стояли слезы, но теперь это были слезы не боли, а леденящей ярости.
— Незначительный вклад? — прошептала она. — Я годами вела весь быт, чтобы он мог работать сутками! Я поддерживала его, когда он падал духом! Я вложила в этот дом все свои сбережения!
— В суде, дорогая моя, важны не эмоции, а доказательства, — холодно заметила Елена Аркадьевна. — Ваши сбережения — доказаны. Ваш быт — к сожалению, нет. С точки зрения закона и, видимо, вашего мужа, вы были иждивенкой, позволившей себе роскошь не строить карьеру, пока он «создавал благосостояние». Это классическая позиция в таких случаях. Подлая, но распространенная.
Она взяла листок обратно.
— Но мы не будем играть на их поле. Мы сменим дискурс. Во-первых, дача. Ваши деньги, ваша мать. Будем бить наотмашь. Во-вторых, вклад в его карьеру. У вас есть переписка, где он обсуждает с вами рабочие моменты, просит совета? Может, вы помогали с презентациями, корректурой?
— Да… — задумалась Алина. — Он часто присылал мне на проверку свои отчеты, говорил, что у меня глаз более цепкий. И письма важные я всегда читала. У меня все это в почте сохранилось.
— Отлично. Это не прямое финансирование, но косвенное участие. Это может смягчить формулировку о «незначительном вкладе». Теперь самое главное. Вы готовы к жесткому противостоянию? Не просто к разделу, а к тому, чтобы вытащить на свет все его нелицеприятные поступки? Этот визит его матери, попытка оказать давление, его связь с коллегой, которая может трактоваться как нарушение корпоративной этики, если она была его подчиненной?
Алина замерла. Мысль о публичной грязи, о войне без правил пугала ее. Старая, «простая» Алина хотела закрыться от этого. Но она вспомнила взгляд Марины. Фразу о «старой одежде». Холодный тон этого документа.
— Я готова, — сказала она твердо. — Я не хочу начинать первой. Но если они уже начали… Я буду защищаться. Всеми способами.
Елена Аркадьевна впервые за встречу едва заметно улыбнулась.
— Ну вот и славно. Тогда вот план. Первое: мы отвечаем на их предложение официальным отказом и выдвигаем свои условия. Квартира — либо продажа и раздел денег пополам, либо выкуп его доли вами с учетом вашего первоначального взноса. Дача — полностью ваша, прекращаем любые попытки посягательств. Автомобиль и долг — его проблема, снимаем с себя поручительство через суд. Второе: начинаем собирать доказательства давления: ваши показания о визите свекрови, возможно, свидетельские показания подруги, которая была у вас после. Третье: готовим запрос в компанию о нарушении корпоративной этики. Это не юридический, но мощный психологический удар. Он ударит по его главному — по репутации.
Она сделала паузу, дав Алине все осознать.
— Это будет долго, дорого и нервно. Они не отступят просто так. Выдержите?
— Да, — ответила Алина, и в этом коротком слове была вся ее новая, обретенная в боли твердость. — Выдержу.
— Тогда заключим договор. И начнем. Первое, что вы делаете завтра — пишете заявление в полицию о факте незаконного проникновения в вашу квартиру и присвоении имущества Лидией Петровной. Пусть это будет формальностью, но это наш первый выстрел. Они должны понять, что имеют дело не с безропотной жертвой, а с человеком, который знает свои права.
Алина вышла из кабинета через час с папкой новых документов, с тяжелым сердцем, но с четким планом. Солнце уже клонилось к закату. Она достала телефон. Пришло новое сообщение. Не от Максима. От его брата, Дениса.
«Алина, привет. Это Денис. Мы тут на даче… Мама сказала, что теперь это как бы общее. Мы немного застряли тут, дети разболелись. Можно пожить тут до выходных? Неудобно, конечно, но выезжать некуда».
Она прочитала сообщение, и губы ее сами собой растянулись в безрадостной улыбке. Психологическая война за собственность уже начиналась, даже безо всяких юридических постановлений. «Нельзя просто так» оказалось для них не аргументом.
Она набрала ответ, тщательно подбирая слова, как научила Елена Аркадьевна: «Денис, здравствуйте. Дача является моей личной собственностью. Ваше пребывание там без моего согласия является самоуправством. Прошу вас в течение суток освободить помещение. В противном случае буду вынуждена обратиться в полицию для составления протокола о незаконном вселении. Простите, но таковы правила».
Она отправила сообщение, положила телефон в карман и пошла по вечерней улице. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Но это был уже комок не беспомощности, а собранной, сконцентрированной воли. Они думали, что имеют дело с простотой. Они ошибались. Простота ее была иного рода — прямота и ясность намерений. И это намерение теперь звучало четко: ни пяди назад. Ни единой вещи, которая принадлежала ей по праву. Пусть война начинается. Она была готова.
Через два дня после отправки сообщения Денису ответа не последовало. Молчал и Максим. Эта тишина была хуже любых угроз. Она давила, заставляя постоянно проверять телефон, прислушиваться к шагам на лестнице. Алина выполнила указание Елены Аркадьевны: написала заявление в полицию о самоуправстве Лидии Петровны. Участковый, молодой и уставший на вид лейтенант, выслушал ее вежливо, но без особого энтузиазма, пообещал «разобраться» и «побеседовать». Юридическая машина, в которую она впряглась, двигалась медленно, с скрипом, и на каждое действие противника нужно было готовить ответ, собирать бумаги, ждать.
А физические и душевные силы начали подводить. Наступил тот самый момент, когда адреналин, подпитывавший ее все эти дни, иссяк, обнажив выжженную пустыню внутри. Она проснулась утром и поняла, что не может встать с кровати. Не потому что болела. А потому что пропала любая причина, любая цель, ради которой стоило бы это сделать. Юридическая битва казалась абстрактной и бесконечно далекой. Образ победы — справедливого раздела, сохранения дачи — потускнел, стал неосязаемым. Осталась только тяжелая, давящая реальность: пустая квартира, тишина, предательство мужа, наглость его семьи.
Она пролежала так несколько часов, уставившись в потолок. Потом встала, побрела на кухню, автоматически поставила чайник. Рука сама потянулась к телефону, чтобы проверить рабочую почку, но она отбросила его прочь. Она позвонила на работу, сказала, что заболела. Ее начальница, женщина понимающая, выразила сочувствие и сказала не волноваться.
День прошел в странном полусне. Она перекладывала вещи с места на место, начинала мыть пол и бросала тряпку на половине, открывала холодильник и закрывала его, не в силах решить, чего хочет. Мысли путались, возвращаясь к одним и тем же точкам: к его словам о «простоте», к ухмылке Марины, к самодовольному лицу свекрови. Круг за кругом, как белка в колесе, выматывая и без того истощенную психику.
К вечеру ее накрыло с новой силой. Она села на пол в гостиной, прислонилась спиной к дивану, обхватила колени руками и зарыдала. Это были не тихие слезы, а тяжелые, надрывные рыдания, от которых болело все тело. Она плакала о потерянном доверии, о разрушенном будущем, о своей глупости, с которой верила в «долго и счастливо». Она плакала о себе — сломленной, униженной, брошенной. Ощущение полного, абсолютного поражения затопило ее с головой. Зачем все это? Зачем бороться, если в итоге все равно останешься одинокой, с вывернутой наизнанку душой и кучей судебных бумаг? Может, проще все отдать? Отдать квартиру, отдать дачу, позволить им растоптать себя окончательно, зато получить покой. Прекратить это бесконечное напряжение.
В голове мелькнула мысль — упаковать чемодан и уехать. Куда-нибудь. Далеко. Оставить этот город, эту квартиру, эту память. Начать все с чистого листа. Мысль казалась такой сладкой, такой соблазнительной. Бегство. Не борьба, а бегство.
Она уже почти убедила себя в этом, когда в квартире спустились сумерки. Она не включала свет. Сидела в темноте, и только свет фонарей с улицы рисовал на стене причудливые тени. Тишину нарушил визгливый голос за стеной — соседка ругала ребенка. Обычная, бытовая сцена. Чья-то жизнь шла своим чередом. А ее жизнь остановилась.
Внезапно, сквозь пелену отчаяния, в памяти всплыл голос Елены Аркадьевны, сухой и четкий: «Они сильны, пока вы верите, что они имеют на это право. Но право определяете вы».
А потом — другой голос. Тихий, старческий, почти забытый. Голос соседки по даче, Анны Семеновны. Пожилой женщины, которая жила в соседнем доме лет сорок и была свидетельницей всей их дачной жизни: от шаткой беседки до разросшегося сада. В тот день, когда Алина в последний раз была на даче, уже после визита Лидии Петровны, но до приезда братьев, она встретила Анну Семеновну у калитки. Та молча смотрела на нее своими умными, выцветшими глазами, а потом сказала, покачивая головой: «Родственнички-то твои расселись, как тараканы по углам. Шумят. Вижу, тебе тяжело, милая. Не отдавай им свое. Место это твое, от сердца твоего. Они придут, наследиют и уйдут. А тебе потом тут жить. Не давай себя в обиду. Сила не в крике, сила — в стойкости».
Алина тогда только кивнула, не придав словам значения. Сейчас же они вернулись, ясные и звонкие, как колокольчик.
«Не давай себя в обиду. Сила — в стойкости».
Она медленно подняла голову, вытерла лицо ладонями. Рыдания стихли, оставив после себя пустоту, но уже не такую беспросветную. В этой пустоте что-то зрело. Не решимость, нет. Решимость была раньше, на эмоциях. Это было другое. Понимание.
Она поняла простую вещь. Она устала. Ей было больно. Ей хотелось все бросить. И это было нормально. Это не делало ее слабой. Это делало ее живым человеком. Но если она сдастся сейчас, то предаст не только себя. Она предаст ту женщину, которая вложила душу в этот дом, которая верила в любовь, которая не видела ничего плохого в своей «простоте». Она отдаст победу тем, кто считает, что имеет право отнимать, унижать и ломать других.
Она поднялась с пола, подошла к окну. Внизу текли машины, спешили люди. Мир не рухнул. Он продолжался. И ее жизнь в нем тоже должна была продолжаться. Не такой, как раньше. Другой. Возможно, более сложной, одинокой, но СВОЕЙ. Не той, которую ей навязывали Максим, Марина или Лидия Петровна.
Она включила свет. Резкий свет люстры заставил ее зажмуриться. Потом она налила в чашку холодного чая, разогрела в микроволновке, села за стол и взяла телефон. Она нашла номер участкового.
— Алло, лейтенант Петров? Это Алина Сергеевна Крылова. По поводу моего заявления. Я хочу уточнить некоторые детали. И узнать, когда вы планируете выехать на мою дачу для составления акта о незаконном вселении. Да, я настаиваю. Спасибо.
Она положила трубку. Пальцы все еще дрожали, в горле стоял ком. Но она сделала глоток чая, обожгла язык, и это ощущение, боль от ожога, вернуло ее в настоящее, в реальность ее тела, ее кухни, ее решения.
Она не была героиней. Она не чувствовала прилива сил или яростной храбрости. Она просто устала сдаваться. Устала позволять другим определять, кто она и чего стоит. Пусть это будет не борьба за победу, а борьба за самоуважение. За право сказать в конце: «Я сделала все, что могла. Я не сломалась».
Она открыла ноутбук и снова начала просматривать старые письма, ища подтверждения своему вкладу. Работа была монотонной, скучной. Но сейчас именно эта скучность, эта рутина успокаивала. Это была ее территория. Ее правила. Ее «простота», которая превращалась в оружие упорства.
Война не закончилась. Она только что пережила одно из самых тяжелых своих сражений — битву с самой собой. И, кажется, осталась на поле. Не победителем, но и не побежденной. Просто человеком, который, несмотря ни на что, решил продолжать стоять. Пусть даже из последних сил.
Действие, как глоток ледяной воды после долгого сна, отрезвило и прояснило мысли. На следующий день после своего внутреннего провала и последующего подъема Алина проснулась с необычайной ясностью в голове. План, который раньше казался набором абстрактных шагов, сложился в четкую, последовательную дорожную карту. Она больше не ждала, что кто-то ее спасет или ситуация разрешится сама. Теперь она была тем, кто действует.
Первым делом она пришла в офис Елены Аркадьевны с новой папкой. В ней лежали не только старые чеки, но и распечатки электронных писем, скриншоты переписок.
— Я все просмотрела, — сказала она, садясь напротив адвоката. — Вот переписка, где он просит проверить его годовой отчет за два года назад. Я не просто читала, я делала правки, отмечала ошибки в расчетах. Вот здесь — его письмо партнерам, которое я корректировала перед отправкой. Вот обсуждение стратегии по выходу на новый рынок, где я давала советы, исходя из своего опыта бухгалтера. Это мой вклад. Не «незначительный». Интеллектуальный.
Елена Аркадьевна просмотрела материалы, одобрительно кивнув.
— Отлично. Это меняет картину. Мы можем говорить не о иждивенке, а о партнере, чей нематериальный вклад способствовал росту его доходов. Это серьезный аргумент для суда при разделе. Что дальше?
— Дальше — дача. Я поговорила с участковым. Он, хоть и без энтузиазма, но согласился составить акт, если факт неправомочного вселения подтвердится. Мне нужно туда ехать. Лично.
— Рискованно. Возможен конфликт.
— Без конфликта они не уйдут. Я это поняла. Я не буду скандалить. Я привезу свидетеля — свою подругу Катю. И мы составим акт в присутствии участкового. На законных основаниях. Параллельно я подам в суд иск о признании дачи исключительно моей собственностью и о выселении.
Адвокат внимательно посмотрела на нее, оценивая.
— Вы изменились. Хорошо. Действуйте. Я подготовлю иск. А что с корпоративным аспектом? Вы готовы нанести удар по его репутации?
Алина глубоко вздохнула. Этот шаг пугал ее больше всего. Это означало выносить сор из избы на всеобщее обозрение, стать героиней офисных сплетен. Но она вспомнила презрительную улыбку Марины в коридоре.
— Готова. Марина была его подчиненной до недавнего времени. Их связь, учитывая разницу в статусе, попадает под определение нарушения корпоративной этики. У нас с Максимом есть общие знакомые в компании, я знаю, кому можно анонимно намекнуть. Но я сделаю это не анонимно. Я направлю официальное письмо в отдел кадров и генеральному директору. С ссылками на положения кодекса этики вашей компании. Без эмоций, только факты: на такой-то должности, вступил в личные отношения с подчиненной такой-то, что создает конфликт интересов и нездоровую атмосферу в коллективе.
— Жестко, — констатировала Елена Аркадьевна, но в ее глазах мелькнуло уважение. — Это может заставить руководство оказать на него давление. Возможно, даже поставить вопрос о его соответствии должности. Вы понимаете, это точка невозврата.
— Для меня точка невозврата была в тот момент, когда его мать выносила мои сервизы, — тихо, но твердо ответила Алина. — Он начал эту войну. Я просто выбираю оружие.
В течение следующих нескольких дней Алина превратилась в командира на поле боя. Катя, узнав о плане с выездом на дачу, тут же вызвалась ехать с ней, сказав, что «посмотреть в глаза этим наглецам — одно удовольствие». Участковый, после нескольких напоминаний, назначил время.
Поездка на дачу была похожа на высадку десанта на вражескую территорию. Когда Алина и Катя подъехали, они увидели, что ее участок «ожил» без нее. На качелях, которые Максим когда-то сделал для их будущих детей, качался племянник. На веранде сушилось чужое белье. Из открытых окон доносилась громкая музыка.
Алина вышла из машины, за ней — Катя и участковый, лейтенант Петров, с неохотным видом. На крыльцо вышел Денис, увидел их и замер.
— Алина… Что ты?
— Я как собственник приехала проверить свое имущество, — четко сказала она, не повышая голоса. — В сопровождении участкового уполномоченного. Лейтенант, вот они, лица, незаконно проживающие в моем доме.
Из дома вышла жена Дениса, Наташа, с младшим ребенком на руках.
— Что происходит? Мы же родственники! Мы просто отдохнуть приехали, дети болели!
— Вы приехали без моего разрешения, вопреки моему требованию освободить помещение, — парировала Алина. — Это самоуправство. Лейтенант, прошу составить акт.
Участковый, тяжело вздыхая, достал блокнот. Начался тягостный процесс опроса, записи паспортных данных. Денис пытался звонить Максиму, но тот, судя по всему, не брал трубку. Лицо Дениса побагровело от бессильной злости и стыда.
— Ты что, совсем совесть потеряла? Своих же выгонять! — крикнула Наташа.
— Моя совесть чиста, — холодно ответила Алина. — Я защищаю то, что мое. У вас есть сутки, чтобы собрать вещи и уехать. Завтра в это время я меняю замки. И если я найду здесь что-то поврежденное или missing, следующее заявление будет уже о порче имущества.
Она обошла дом с участковым, фиксируя состояние. Сердце ее обливалось кровью, глядя на неприбранную кухню, на сломанную ветку у любимой яблони. Но она не позволила дрогнуть голосу.
Когда акт был подписан, и они уехали, Катя выдохнула:
— Боже, я тебя не узнаю. Ты была стальная.
— Я просто устала бояться, — призналась Алина, глядя в окно на уходящие дачные участки.
На следующий день она отправила заказным письмом в офис Максима свое официальное, подготовленное с юристом, заявление о нарушении корпоративной этики. А вечером раздался звонок. Незнакомый номер, но голос она узнала сразу. Максим. В его голосе не было ни холодной вежливости, ни снисходительности. В нем бушевала ярость, едва сдерживаемая.
— Ты сошла с ума? Ты что, письмо в отдел кадров написала? Ты понимаешь, что ты делаешь?!
— Я защищаю свои интересы, Максим. Как и ты.
— Это не защита! Это война! Ты хочешь разрушить мне карьеру?
— Ты сам начал эту войну, когда решил, что можешь выбросить меня, как старую одежду, и позволить своей матери обчистить нашу квартиру. Ты думал, я буду молча сидеть и плакать в подушку? Ошибаешься. Теперь у тебя есть выбор: либо ты идешь на адекватные переговоры о разделе, либо мы выясняем отношения на всех возможных фронтах. Включая твой драгоценный офис.
В трубке послышался его тяжелый, свистящий вдох. Он явно не ожидал такого.
— Ты… ты стала настоящей стервой. Марина была права.
— Нет, Максим, — тихо сказала Алина. — Я просто перестала быть той простой дурочкой, которой ты меня считал. И знаешь что? Это твой собственный подарок мне. Спасибо. Теперь у нас есть о чем поговорить через наших адвокатов. До свидания.
Она положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно спокойно. Первый залп ее контрнаступления достиг цели. Он был ранен не в кошелек, а в самое больное место — в свою безупречную репутацию успешного директора. Теперь он знал, что у «простой» Алины есть когти. И она не боится их выпустить.
Война шла по всем фронтам. Дача скоро должна была быть освобождена. Юридический процесс набирал обороты. А в офисе ее мужа, как она потом узнала от Кати, у которой были свои источники, начался тихий, но неумолимый переполох. Письмо, составленное по всем правилам, упало, как камень в гладкую воду карьерного пруда, порождая круги недоверия и вопросов. Война только начиналась, но баланс сил уже начал меняться.
Зал суда оказался не таким, как она представляла по фильмам. Не огромное помещение с темным деревом и присяжными, а небольшая, светлая комната с длинным столом, за которым сидели судья — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, — секретарь и они с Еленой Аркадьевной. Напротив — Максим и его адвокат, немолодой мужчина в дорогом костюме с выражением профессионального безразличия. Лидия Петровна сидела на скамье для публики, сжав губы в тонкую белую ниточку. Марины не было.
Алина сидела, стараясь дышать ровно. Она была в том же темно-синем костюме, волосы собраны. Руки лежали на коленях, чтобы скрыть дрожь. Елена Аркадьевна была спокойна, как скала.
Судья открыла заседание, огласила дело. Затем слово дали стороне Максима. Его адвокат заговорил плавно, убедительно, рисуя картину успешного мужчины, кормильца, чей вклад в семейное благосостояние был «подавляющим». Он снова употребил слово «незначительный» по отношению к вкладу Алины, говорил о «разумной компенсации», о «сохранении имущественного комплекса» за тем, кто способен его содержать. Он представлял Максима жертвой эмоционально зависимой супруги, которая теперь, после распада семьи, пытается получить максимум выгоды.
Алина слушала, и поначалу знакомая волна ярости и унижения накатывала на нее. Но потом она посмотрела на Максима. Он сидел, откинувшись на спинку стула, смотрел куда-то в сторону, стараясь выглядеть уверенным и деловым. Но он избегал ее взгляда. И в этой избегающей позе, в нервном постукивании пальцем по столу, она увидела не уверенного победителя, а загнанного в угол человека, который боится. Боится потерять лицо, деньги, статус. Этот страх был ей знаком. Она сама прошла через него. И видя его сейчас в нем, она почувствовала не триумф, а странное, ледяное спокойствие.
Затем слово дали Елене Аркадьевне. Она встала, поправила очки и начала говорить негромко, но так, что каждое слово падало, как гвоздь.
— Уважаемый суд, позиция противоположной стороны построена на мифологии, а не на фактах. Миф о единственном кормильце разбивается о документальные доказательства. Вот, — она подняла папку, — выписки со счетов, подтверждающие внесение стороной истицы двухсот тысяч рублей в первоначальный взнос по ипотеке. Это не «незначительный» вклад, это существенная финансовая инвестиция.
Она переложила лист.
— Далее. Оппонент умалчивает о нематериальном вкладе моей доверительницы. Я предоставляю суду переписку, где ответчик неоднократно обращается к истице за профессиональной консультацией по вопросам отчетности, анализа рынка, деловой переписки. Она была не просто женой. Она была бесплатным консультантом, редактором и психологической поддержкой, что напрямую способствовало его карьерному росту и, как следствие, росту доходов семьи. Мы настаиваем на признании этого вклада и при разделе общего имущества.
Адвокат Максима попытался возразить, назвав это «дружеской помощью», но судья остановила его жестом.
— Что касается дачного участка, — продолжала Елена Аркадьевна, — то здесь ответчик и вовсе пытается совершить юридическое и моральное преступление. Имущество было приобретено на личные средства истицы, унаследованные от матери, что подтверждается банковскими переводами. Оформлено исключительно на нее. Попытка признать его совместной собственностью является ничем иным как попыткой рейдерского захвата, усугубленной фактом незаконного вселения родственников ответчика, что подтверждено актом полиции.
Лидия Петровна на скамейке дернулась, но не издала ни звука. Максим побледнел.
— Кроме того, — голос Елены Аркадьевны стал еще тише и оттого еще более весомым, — мы просим суд учесть поведение ответчика и его представителей в досудебном урегулировании спора. Факт вывоза имущества из совместной квартиры под давлением со стороны матери ответчика, пока истица находилась в состоянии стресса. Факт отказа от конструктивных переговоров и выставление заведомо несправедливых условий. Все это говорит о недобросовестности и стремлении воспользоваться уязвимым положением другой стороны.
Наступила тишина. Судья делала пометки. Потом она подняла глаза.
— Сторона ответчика, вам есть что добавить по существу озвученных фактов? В частности, по переписке и по вопросу с дачей.
Адвокат Максима заколебался. Он что-то быстро шепнул своему подзащитному. Максим, наконец, поднял глаза и впервые за все заседание посмотрел прямо на Алину. В его взгляде не было ни ненависти, ни любви. Было шоковое, ледяное понимание. Понимание того, что он проиграл. Не просто спор. Он проиграл ей. Той самой «простой» Алине, которую он счел неспособной на такую сложную, выверенную, жестокую в своей точности атаку.
— Мы… мы не можем оспорить происхождение средств на дачу, — глухо сказал его адвокат. — Что касается переписки, то мы оспариваем степень влияния этих консультаций…
— Вопрос не в степени, — мягко, но твердо перебила судья. — Вопрос в факте участия. Суд принимает это к сведению.
Дальше было технично и неинтересно. Судья удалилась в совещательную комнату. В зале воцарилась напряженная тишина. Максим вышел в кориridor, за ним адвокат. Лидия Петровна бросила на Алину взгляд, полный такой немой, бессильной ярости, что тот, казалось, мог убить. Алина выдержала его, не отвечая. Она просто смотрела в окно на голые ветки деревьев.
Когда судья вернулась и начала зачитывать решение, Алина слышала только обрывки.
«…вклад истицы является существенным…»
«…признать дачный участок исключительной собственностью истицы…»
«…квартиру признать общим совместным имуществом…»
«…назначить экспертизу для оценки рыночной стоимости… с последующей продажей и разделом вырученных средств в равных долях… либо определение порядка выкупа доли…»
«…обязать ответчика компенсировать судебные издержки…»
«…требование о разделе долга по автомобилю удовлетворить, снять с истицы обязательства поручителя…»
Это была не сокрушительная победа. Это была тяжелая, выстраданная справедливость. Суд не отдал ей квартиру. Он дал ей право на половину. Он не присудил моральный вред за оскорбления. Но он защитил ее дачу. Он признал ее вклад. Он заставил его платить по счетам. И главное — он дал ей законное основание больше никогда не быть «простой» в глазах закона.
Когда они вышли из здания суда, на улице моросил холодный осенний дождь. Максим с адвокатом быстро сели в черную иномарку и уехали, не оглядываясь. Лидия Петровна исчезла раньше.
Елена Аркадьевна пожала ей руку.
— Поздравляю. Это хороший результат. Твердая четверка с плюсом. Теперь будем заниматься экспертизой и продажей квартиры. Отдохните. Вы это заслужили.
Катя, ждавшая ее у входа, бросилась обнимать.
— Я все слышала из коридора! Ура! Дача твоя! Полквартиры твои! Он в шоке!
Алина кивнула, улыбаясь. Но внутри не было бурной радости. Была огромная, всепоглощающая усталость и тишина. Тишина после долгой битвы.
Через месяц она стояла на берегу моря. Не того теплого, о котором мечтала когда-то с Максимом, а холодного, осеннего, седого. Она продала свою долю в квартире его новому, обеспеченному знакомому, которого он нашел, чтобы не продавать жилье на сторону. Деньги, не огромные, но достаточные, лежали на счету. Дача была свободна, замки поменяны. Она сдавала ее в аренду надежной семье. Работа шла своим чередом. От Максима не было ни слуху ни духу. Слухи донеслись, что у них в компании после ее письма была проверка, Марину перевели в другой отдел, а его карьера хоть и не рухнула, но получила серьезный шрам. Для него, человека-имиджа, это было, наверное, хуже денежного проигрыша.
Ветер трепал ее волосы, срывал с губ тепло пара от чашки с кофе. Она смотрела на тяжелые, свинцовые волны, накатывающие на берег, и чувствовала, как вместе с шумом прибоя из нее уходит последнее напряжение. Она была одна. Но эта «одна» больше не означала «одинокая». Это означало «свободная». Свободная от его оценок, от давления его семьи, от необходимости быть «соответствующей».
Она достала телефон. Пришло сообщение от Кати: «Как ты там, морская волна? Когда возвращаешься?»
Алина улыбнулась, набрала ответ: «Завтра. И, Кать… Спасибо. За все».
— Не за что, — почти мгновенно пришел ответ. — Ждем-с.
Она положила телефон в карман, сделала последний глоток кофе и повернулась спиной к морю, чтобы идти к своему новому дню. Ей предстояло искать новую квартиру, обустраивать жизнь с нуля, привыкать к себе — новой, сложной, выкованной в огне предательства и борьбы.
«Ты слишком простая для меня». Да, возможно, тогда, в той жизни, она и была проще. Доверчивее. Мягче. Теперь она была другой. Она знала цену словам и поступкам. Умела бить точно в болевые точки. Не боялась одиночества. Эта «сложность» была тяжелой, она далась ей дорогой ценой. Но она была ЕЕ. Не навязанной кем-то, а выстраданной и заслуженной.
Она шла по пустынному пляжу, и ветер, теперь уже в спину, будто подталкивал ее вперед. К жизни, которая, она это знала, будет непростой. Но которая будет наконец ее собственной. А это того стоило.