Утро субботы началось для Елены не с кофе, а с легкого трепета в груди, который она не чувствовала уже лет двадцать. Глядя в зеркало в ванной, она внимательно изучала морщинки у глаз. В пятьдесят они казались ей картой прожитых лет — честных, правильных, но чертовски однообразных.
— Лена, ты не видела мои синие носки? — голос Андрея из спальни прозвучал обыденно, приземляя её порывы.
— В верхнем ящике, Андрей. Как всегда, — отозвалась она, поправляя выбившуюся прядь каштановых волос.
Андрей вошел в ванную, сонный, в домашней футболке, которая за годы брака стала ему немного тесновата в талии. Он подошел сзади, положил руки ей на плечи и чмокнул в макушку. Это был жест привычки, лишенный того электричества, которое когда-то заставляло её замирать.
— Точно решила ехать? Три часа в одну сторону, — спросил он, глядя на её отражение. — Может, ну её, эту деревню? Дети приедут завтра, хотели на дачу выбраться.
— Андрей, мы это обсуждали. Тридцать лет выпуску! — Елена обернулась, и в её глазах вспыхнул огонек, который муж не заметил. — Мама давно просила приехать, забор подправить, да и я… я просто хочу выдохнуть.
— Ну, выдыхай, — добродушно усмехнулся он. — Только телефон не забудь зарядить, а то вечно ты его где-то бросаешь. Я с ребятами справлюсь, не переживай.
«Ребятами» Андрей называл их взрослых сыновей, которые, хоть и жили отдельно, всё равно каждые выходные оккупировали родительский дом, требуя маминых пирогов и привычного уюта. Елена чувствовала укол совести. Она любила свою семью. Андрей был надежным, как скала. За двадцать восемь лет брака он ни разу не повысил на неё голос, не забыл про годовщину, не подвел. Он был идеальным фоном для её жизни. Но иногда от этой идеальности хотелось кричать.
Дорога к родной деревне Сосновке тянулась через золотистые поля и перелески. С каждым километром Елена чувствовала, как с неё спадает шелуха городской жизни: статус «мамы», «жены», «ведущего бухгалтера». Она включала музыку своей юности — те самые хиты конца восьмидесятых, под которые они танцевали на школьных дискотеках.
В багажнике лежало платье. Темно-синее, шелковое, с рискованно открытыми плечами. Она купила его тайно, спрятав чек на дне сумки. Андрей бы сказал: «Красиво, но куда в таком в деревне?». Он не понимал, что в деревню она ехала не к маме и не за свежим воздухом. Она ехала к той Ленке, которая верила, что жизнь — это полет, а не расписание дежурств по кухне.
Сосновка встретила её запахом скошенной травы и дымом из печей. Сердце заколотилось сильнее, когда она проезжала мимо старого клуба. У входа уже толпились люди. Неужели эти грузные мужчины и женщины в пестрых кофтах — её одноклассники?
Она остановилась у материнского дома. Быстрые объятия, суета, расспросы о внуках. Елена слушала вполуха, её мысли были там, у клуба.
— Ты чего такая нарядная, дочка? — спросила мать, глядя, как Лена достает синее платье. — Прямо как на выданье.
— Просто праздник, мам. Хочется быть красивой.
Когда Елена вошла в зал местного кафе, переделанного из столовой, музыка оглушила её. Знакомые лица, изменившиеся до неузнаваемости, мелькали перед глазами. Громкие выкрики, смех, звон бокалов. Она чувствовала себя чужой, пока не услышала низкий, чуть хрипловатый голос за спиной:
— Лена? Неужели это ты, Ленка Кольцова?
Она обернулась. Перед ней стоял мужчина, в котором лишь по взгляду — наглому, с прищуром — можно было узнать Пашу Румянцева. Первая школьная любовь. Главный хулиган и сердцеед. В школе он даже не смотрел в сторону отличницы Лены, а она засыпала с его именем на губах.
Сейчас Павел выглядел как человек, повидавший жизнь. Дорогой пиджак, легкая небритость, в глазах — опыт и какая-то опасная мягкость.
— Здравствуй, Паша, — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё предательски сжимается.
— Ты не изменилась, — он нагло соврал, но сделал это так красиво, что Елена поверила. — Всё те же глаза. Только грусти в них больше.
Он взял её за руку, и это прикосновение было совершенно не похожим на привычные жесты Андрея. Это был вызов.
— Потанцуем? — спросил он, когда заиграла медленная композиция.
В этот момент в сумочке завибрировал телефон. На экране высветилось фото Андрея. Елена посмотрела на аппарат, потом на Павла. Палец замер над кнопкой «принять».
— Ты занята? — Павел чуть приподнял бровь, в его улыбке читалась ирония. — Домашние отчеты?
— Нет, — быстро сказала Елена и, зажмурившись, нажала кнопку отключения звука. — Это не важно. Я свободна.
Она положила телефон обратно в сумку, не заметив, как аппарат соскользнул в боковой карман и зарылся под платок. Музыка заполнила пространство, и Елена позволила Павлу притянуть себя ближе, чем того требовали приличия. В этот вечер она решила забыть, что она чья-то жена. В этот вечер она была просто женщиной, которая слишком долго ждала своего настоящего танца.
Воздух в зале сельского кафе стал густым от запаха дешевого парфюма, смешанного с ароматом жареного мяса и воспоминаний. Но для Елены всё это перестало существовать. Она чувствовала лишь тепло руки Павла на своей талии и то, как его дыхание касается её виска.
— Ты ведь так и не вышла замуж за того парня из города, о котором все говорили? — вкрадчиво спросил Павел, ведя её в медленном танце.
— Вышла, Паша. Почти тридцать лет назад, — ответила она, стараясь придать голосу твердость, но он предательски дрогнул.
— Тридцать лет… — Павел усмехнулся, и в этой усмешке не было издевки, только странная, мужская тоска. — Целая жизнь. И что, ты счастлива? Только не отвечай сразу «да», Лена. Твои руки говорят об обратном. Они холодные, как будто ты замерзла в своем благополучии.
Елена хотела возразить. Хотела рассказать про уютную квартиру, про сыновей, которые закончили университеты, про Андрея, который каждое воскресенье приносит ей завтрак в постель. Но слова застряли в горле. Разве это и есть счастье? Или это просто хорошо отлаженный механизм, в котором она — лишь одна из шестеренок?
В это время, за сто пятьдесят километров от Сосновки, Андрей сидел в гостиной. На коленях у него лежал ноутбук, но работа не шла. Старший сын, Денис, заскочил забрать какие-то инструменты из гаража и теперь пил чай на кухне.
— Пап, а мама звонила? — крикнул Денис. — Она обещала узнать рецепт той настойки у тети Вали.
— Не звонила еще, — Андрей взглянул на часы. — Наверное, музыка орет, не слышит. Позже наберу.
Он взял смартфон. Десять вечера. Лена обычно звонит сама, как только доберется до матери, а потом еще раз — перед сном. Андрей набрал её номер. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».
— Странно, — пробормотал он. — В Сосновке же вышку поставили в прошлом году.
— Да ладно тебе, пап, — Денис зашел в комнату, вытирая руки полотенцем. — Деревня, старые стены, подвал какой-нибудь. Или просто телефон сел. Мама же вечно забывает зарядку.
Андрей кивнул, но в груди поселилось странное, липкое чувство беспокойства. Это не была ревность — он доверял жене как самому себе. Скорее, это было ощущение сбоя в программе. Лена была предсказуемой, и эта предсказуемость была его тихой гаванью. Когда гавань внезапно исчезла, он почувствовал себя потерянным.
А в Сосновке вечер переходил в ту стадию, когда искренность смешивается с хмелем. Павел увлек Елену к выходу.
— Здесь слишком шумно. Пойдем, пройдемся до реки? Помнишь нашу скамейку?
— Паша, мне нельзя, — прошептала она, хотя уже накидывала на плечи легкий кардиган.
— Тебе можно всё, Лена. Хотя бы одну ночь. Никто не узнает. Мы просто старые друзья, которые решили вспомнить детство.
Ночной воздух обжег лицо прохладой. Июньская ночь была светлой, прозрачной, наполненной стрекотом цикад. Они шли по знакомой тропинке, и Елена поймала себя на мысли, что её походка изменилась. Она больше не шла как мать семейства, нагруженная пакетами из супермаркета. Она шла легко, почти невесомо, чувствуя на себе взгляд мужчины, который смотрел на неё не как на «мать своих детей», а как на желанную добычу.
— Я ведь любил тебя тогда, — вдруг сказал Павел, остановившись у старой ивы, склонившейся над водой. — Но ты была такой правильной. Книжки, олимпиады… Я боялся к тебе подойти. Думал, пошлешь.
— А я ждала, — призналась Елена, и эти слова вырвались против её воли. — Каждую дискотеку ждала, что ты пригласишь.
Павел подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и коньяком — запах, который всегда казался Елене символом порочной, настоящей жизни.
— И вот, мы здесь. Тридцать лет спустя. И никто не стоит между нами, кроме твоих страхов.
Он прикоснулся к её щеке. Елена закрыла глаза. В этот момент её телефон в сумке, оставленной на стуле в кафе, снова засветился. Пятый пропущенный от Андрея. Седьмой. А потом экран окончательно погас — батарея не выдержала долгого поиска сети в старом здании.
— Мой телефон… кажется, я его оставила, — слабо проговорила она, когда губы Павла оказались в миллиметре от её губ.
— Забудь о нем. Его не существует. Есть только эта река, эта ива и мы.
Елена знала, что должна оттолкнуть его. Должна развернуться и бежать к матери, запереться в своей старой детской комнате и до утра смотреть в потолок, борясь с совестью. Но внутри неё словно лопнула туго натянутая струна. Годы подавленных желаний, годы «надо» и «должна» хлынули наружу неуправляемым потоком.
Когда он поцеловал её, она не просто ответила — она впилась в его губы с какой-то яростной жадностью. Это был поцелуй не женщины за пятьдесят, а той девчонки, которой когда-то запретили чувствовать.
Они не остались у реки. Павел привел её к своему дому — небольшому, но современному коттеджу, который он построил на окраине деревни. Внутри всё было чужим, холодным и блестящим. Но в темноте спальни, под звуки проснувшегося ветра, всё это не имело значения.
Елена сбрасывала синее платье, и вместе с ним сбрасывала свою прежнюю жизнь. Она не думала об Андрее, который в это время мерил шагами гостиную, сжимая в руке телефон. Она не думала о сыновьях. Она чувствовала только сильные руки Павла и ту дикую, почти первобытную искру, которая заставляла её сердце колотиться так, что казалось — оно вот-вот разорвется.
Это была измена. Хладнокровная, осознанная и… невыносимо сладкая.
А дома, в городской квартире, Андрей наконец не выдержал. Он достал ключи от машины.
— Пап, ты куда? — Денис удивленно высунулся из кухни. — Ночь на дворе.
— Поеду я, Денис. Сердце не на месте. Мало ли что с ней. Дорога плохая, она одна…
— Да ладно, может, просто заболталась!
— Нет, — отрезал Андрей, надевая куртку. — Лена всегда берет трубку. Всегда.
Он вышел в подъезд, не зная, что в эту минуту его жена, задыхаясь от собственной смелости, шептала чужое имя в темноту чужой спальни.
Рассвет в деревне всегда кажется особенно безжалостным. Холодный, серовато-голубой свет просачивался сквозь щели в жалюзи, безразлично освещая разбросанную по полу одежду: мужской пиджак и то самое синее шелковое платье, которое теперь выглядело как смятый флаг проигранной войны.
Елена открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок был чужим — слишком белым и ровным. Когда память короткими, болезненными вспышками вернула события ночи, её накрыло такой волной тошноты и ужаса, что она едва не вскрикнула. Рядом, размеренно дыша, спал Павел. В утреннем свете он больше не казался героем из девичьих грез. Лицо его было серым, морщины — глубокими, а на щеке застыл след от подушки. Это был просто чужой мужчина.
— Боже мой... — прошептала она, сползая с кровати.
Руки дрожали так сильно, что она едва смогла попасть в рукава кардигана. Каждое движение причиняло физическую боль. Она чувствовала себя грязной, и дело было не в отсутствии душа, а в том липком ощущении предательства, которое теперь, казалось, пропитало её кожу до самых костей.
Она схватила сумочку и, не оглядываясь, выскочила из дома. Холодная роса мгновенно промочила её туфли, но она не замечала холода. Она почти бежала к клубу, где оставила машину.
«Андрей. Дети. Что я наделала?» — эти мысли стучали в висках в такт шагам.
Добравшись до машины, она первым делом схватила телефон. Сердце упало: экран был черным. Она судорожно воткнула кабель зарядки в прикуриватель и подождала несколько бесконечных минут. Когда аппарат наконец ожил, он начал вибрировать, не переставая.
Сорок семь пропущенных вызовов. Сорок семь. От Андрея, от Дениса, даже от младшего, Артема, который обычно звонил только по делу. Десятки сообщений.
«Лена, ты где? Почему не отвечаешь?»
«Я волнуюсь, выхожу на связь, иначе выезжаю».
«Лена, ответь немедленно! Я звонил матери, она сказала, ты ушла в клуб и не возвращалась!»
Последнее сообщение было отправлено сорок минут назад: «Я в Сосновке. Где ты?»
Елену затрясло. Андрей здесь. Он приехал. Он искал её у матери, и мама, простая душа, конечно, сказала правду — что Лена не ночевала дома.
В этот момент телефон снова зазвонил. На экране — лицо мужа. Доброе, родное, доверчивое. Елена сглотнула ком в горле, откашлялась и нажала «Принять».
— Алло... — голос прозвучал сипло, как у чужого человека.
— Лена! Слава Богу! — голос Андрея в трубке был надтреснутым от усталости и паники. — Ты где? Что случилось? Я у твоей мамы, она вся в слезах, мы уже в полицию хотели заявлять!
— Андрей... я... — она лихорадочно искала оправдание, мозг работал на пределе сил, выдавая самую банальную, самую постыдную ложь. — Андрей, прости, ради Бога. Я... я пошла гулять к реке, засиделась с девчонками, а телефон сел. А потом... мне стало плохо. Голова закружилась, я зашла к однокласснице, к Свете... помнишь Свету? Зашла воды попить и, видимо, отключилась. Уснула на диване. Проснулась только что, телефон только сейчас на зарядку поставила...
Ложь лилась легко, и от этого становилось еще противнее.
— К какой Свете? — голос Андрея стал подозрительно тихим. — Я объехал всех твоих подруг, чьи адреса знала твоя мать. Ни у какой Светы тебя не было.
Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Андрей никогда не был детективом, но он был умным мужчиной.
— Я... я перепутала, — она едва не задохнулась. — Не Света... Галя. Галя из параллельного. Ты её не знаешь. Андрей, я сейчас приеду к маме, подожди меня там. Я всё объясню.
— Не надо объяснять, — отрезал он. — Я стою у твоего дома. Точнее, у дома Павла Румянцева. Мне сказали в кафе, что тебя видели с ним. И твоя машина стоит за углом.
Мир вокруг Елены пошатнулся. Она посмотрела в зеркало заднего вида. В конце улицы, действительно, стояла машина мужа. Он не заходил к матери. Он ждал здесь. Он всё понял. Или почти всё.
Она вышла из машины на ватных ногах. Андрей стоял у своей иномарки, прислонившись к дверце. Он выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами залегли темные круги, щетина поседела за одну ночь. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ярости. Была только выжженная пустыня.
— Скажи правду, Лена, — тихо произнес он, когда она подошла. — Только один раз. Не надо про Галю, не надо про севший телефон. Просто скажи — да или нет?
Елена смотрела на свои руки. На обручальное кольцо, которое она так и не сняла вчера, хотя Павел пытался. Кольцо казалось ей теперь кандалами. Она могла бы соврать. Могла бы упасть в ноги, рыдать, говорить, что они просто разговаривали, что она уснула от усталости. И Андрей, возможно, захотел бы поверить. Потому что его мир тоже рушился, и он отчаянно хотел спасти хотя бы обломки.
Но в этот момент из ворот дома вышел Павел. Он был в домашнем халате, заспанный, с сигаретой в зубах. Он увидел Андрея, увидел бледную Елену и всё понял. На его лице промелькнула тень сожаления, но лишь на миг. Он был победителем в этой нелепой игре.
— Проблемы, Ленок? — спросил он, прищурившись на солнце.
Этот вопрос стал точкой невозврата. Андрей закрыл глаза, на мгновение сжал кулаки так, что побелели костяшки, а потом просто выдохнул.
— Понятно, — сказал он. — Садись в свою машину. Дети ждут дома. Мы поедем назад.
— Андрей... — она протянула к нему руку, но он отшатнулся, как от прокаженной.
— Не здесь. И не сейчас. Нам нужно доехать живыми. Садись за руль.
Всю дорогу обратно они не проронили ни слова. Елена ехала следом за его машиной, видя его затылок через заднее стекло. Она чувствовала, как между ними разверзается пропасть шириной в вечность. Она вспоминала их общие радости: первый шаг Дениса, покупку квартиры, то, как Андрей держал её за руку в больнице, когда она тяжело болела. Все эти годы он строил дом, кирпичик за кирпичиком, а она разрушила его одним ударом за пару часов сомнительного восторга.
Когда они въехали в город, Елена поняла, что самое страшное впереди. Им нужно будет войти в общую квартиру. Посмотреть в глаза сыновьям. И решить — как жить, если жизнь, по сути, закончилась.
Андрей припарковался у подъезда, но не вышел из машины. Елена подошла к его окну. Он сидел, положив голову на руль.
— Я не смогу войти туда с тобой, — глухо сказал он, не поднимая глаз. — Я поеду к Денису. Скажу, что ты устала и спишь. У тебя есть вечер, чтобы собрать свои вещи. Или мои. Я пока не решил, чьи.
— Андрей, пожалуйста, выслушай... это была ошибка, это ничего не значит! — она зарыдала, по-настоящему, горько, понимая, какую цену заплатила за минутную слабость.
— Ошибка — это когда забыла купить хлеб, Лена, — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах стояли слезы, которые он не позволял себе выпустить. — А это... это выбор. Ты выбрала не меня. Тридцать лет ты выбирала меня, а вчера — нет. И я не знаю, как с этим теперь просыпаться.
Он завел мотор и резко тронулся с места, оставив её одну на пустом тротуаре под палящим июньским солнцем. В её сумке снова завибрировал телефон. Это был Павел. Он прислал сообщение: «Приезжай обратно, если будет трудно. Я жду».
Елена посмотрела на сообщение, потом на захлопнувшуюся дверь своего подъезда, где за окнами была её настоящая, теперь уже бывшая жизнь. И она впервые в жизни не знала, куда ей идти.
Прошло три месяца. Сентябрь раскрасил город в багрянец, принеся с собой прохладу, которая обычно успокаивает, но для Елены этот воздух казался ледяным. Она жила в их общей квартире одна. Андрей ушел к сыну, а позже снял небольшую студию поближе к работе.
Первые недели Елена существовала как в тумане. Она механически ходила на работу, сводила дебет с кредитом, а по вечерам возвращалась в тишину, которая звенела в ушах. Каждый угол дома напоминал о нем. Вот здесь они спорили о цвете занавесок, здесь Андрей чинил сломанный стул, а на этой полке до сих пор стояла их общая фотография с серебряной свадьбы. На ней они оба улыбались — уверенные в своем «долго и счастливо».
Сыновья всё узнали. Андрей не стал выносить сор из избы и рассказывать подробности, но Денис и Артем были не глупы. Они видели состояние отца и внезапную «командировку» матери. Старший, Денис, зашел к ней через месяц. Он не кричал, не обвинял. Он просто сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно.
— Знаешь, мам, — тихо сказал он, — я всегда думал, что вы — мой маяк. Что бы ни случилось в моей жизни, я знал, что дома у вас всё незыблемо. А теперь... я как будто потерял берег.
От этих слов Елене хотелось выть. Она разрушила не только свой брак, она разрушила веру своих детей в стабильность мира.
Павел звонил почти каждый день в первый месяц. Он звал её к себе, обещал золотые горы, говорил, что «в нашем возрасте пора жить для себя». Елена слушала его низкий голос и понимала: то, что вспыхнуло в ту ночь в Сосновке, было не любовью. Это была отчаянная попытка утопающего глотнуть воздуха, который на поверку оказался ядовитым газом.
— Не звони мне больше, Паша, — сказала она наконец в конце августа. — Ты не начало новой жизни. Ты — конец старой. И мне нужно научиться жить на этих руинах самой.
Она заблокировала его номер без тени сожаления. В ней больше не было той девчонки, которая ждала приглашения на танец. Осталась только женщина, которая совершила страшную ошибку и теперь должна была нести за неё ответственность.
Середина сентября принесла первый настоящий заморозок. Елена сидела на скамейке в парке после работы, наблюдая за падающими листьями. Она похудела, осунулась, но в её облике появилось что-то новое — тихая, горькая мудрость.
— Здесь не занято?
Она вздрогнула. Рядом стоял Андрей. Он был в своем старом пальто, которое она всегда советовала ему сменить на более современное. В руках он держал пакет с яблоками.
— Андрей? — она быстро вытерла непрошеную слезу. — Что ты здесь делаешь?
— Проходил мимо. Увидел тебя. Решил, что хватит бегать друг от друга по одному городу.
Он сел на край скамьи, сохраняя дистанцию. Они долго молчали. Мимо проходили молодые пары, пробегали дети, а они сидели — два человека, проживших вместе полжизни и ставших друг другу чужими за одну ночь.
— Как ты? — спросила она.
— Спина болит на новом месте. Кровать там неудобная, — он попытался усмехнуться, но вышло грустно. — И кофе я так и не научился варить, как ты. Вечно какая-то бурда получается.
— Я могу... я могу сварить тебе кофе, — робко предложила Елена. — Если ты зайдешь. Просто кофе, Андрей.
Он посмотрел на неё долго и внимательно. В его взгляде больше не было той выжженной пустыни, которую она видела в Сосновке. Там была усталость и... крошечная, едва заметная искра боли, которая всегда сопутствует любви.
— Лена, я много думал. Мы ведь не в сказке. То, что произошло... оно никуда не делось. Я не смогу забыть то утро. Не смогу перестать представлять тебя в том доме.
— Я знаю, — прошептала она, опуская голову. — Я сама не могу это забыть.
— Но я также понял другое, — продолжал он, глядя на летящий лист клена. — Мне пятьдесят пять. У меня есть дети, есть работа, и есть тридцать лет жизни с женщиной, которую я считал своей частью. Если я вырву тебя из сердца окончательно, там останется дыра, в которую засосет меня самого.
Елена затаила дыхание. Она не смела надеяться на прощение. Прощение — это слишком дорогой подарок для предателя.
— Я не обещаю, что всё будет как раньше, — Андрей повернулся к ней. — Как раньше уже не будет никогда. Мы другие. Мы надломленные. Но... может быть, мы попробуем склеить эти осколки? Не ради детей. Ради того кофе, который я так и не научился варить.
Елена закрыла лицо руками и заплакала — впервые за эти месяцы не отчаянием, а облегчением. Андрей не обнял её сразу. Он просто положил свою руку рядом с её рукой на холодном дереве скамейки.
— Пойдем домой, Лена? — тихо сказал он. — Холодает.
Они шли по вечерней улице, соблюдая небольшую дистанцию, словно заново учились ходить рядом. В окнах домов загорался свет. Впереди был долгий и трудный путь: бесконечные разговоры, внезапные вспышки ревности у него и приступы вины у неё. Им предстояло заново узнавать друг друга, выстраивать доверие на пепелище, учиться дышать в разреженном воздухе правды.
Зайдя в квартиру, Андрей привычно повесил куртку на крючок. Елена прошла на кухню и поставила турку на огонь. Руки её всё еще немного дрожали, но это была другая дрожь — дрожь надежды.
Она понимала, что их мелодрама не закончилась хэппи-эндом в привычном понимании. Жизнь — это не кино, где титры идут сразу после поцелуя. Жизнь — это то, что начинается после. Это работа над ошибками, это умение нести свой крест и, самое главное, это мужество простить — и себя, и другого.
Андрей вошел на кухню, сел на свое привычное место и вздохнул.
— Сахара положи побольше, — попросил он. — Жизнь и так в последнее время слишком горькая.
Елена улыбнулась сквозь слезы и кивнула. За окном шумел сентябрь, унося прочь остатки того безумного лета, когда одна женщина чуть не потеряла всё, а один мужчина нашел в себе силы остаться человеком.
Их история продолжалась. Другая. Сложная. Но — их.
