На кухне пахло подгоревшими котлетами и чем‑то кислым — может, капустой со вчерашнего ужина. Людмила стояла у окна, постукивала ложкой по тарелке, слушала, как муж гремит инструментами в прихожей. Гремит каждый выходной. Без толку. Уже третий год.
— Толя, — сказала она громко, — может, хватит этот ящик ковырять? Полку-то ты так и не повесил.
Из коридора — лишь тихое бурчание.
— Я повешу, — отозвался он, — сейчас шуруп найду.
— Ты его с прошлого марта ищешь.
Ответа не было. Только гул стиральной машины из ванной и звук упавшего на пол гаечного ключа.
Она выключила плиту. Постояла, прислушалась. Потом сказала тише, почти себе:
— Летом начни. Или я к маме уеду.
Он вышел, покрасневший, с отверткой в руке и пятном цемента на рукаве.
— Ты опять? — спросил. — Я же сказал, всё сделаем. Не время сейчас.
— А когда "время"? Когда пенсия? — Людмила достала из холодильника холодный чай, налила в стакан. — Обои отклеились, ванная вся в грибке. А ты отвертку гладить собрался?
— Деньги видел, Люд? Работы толком нет, цены кусаются. Ты с ума посходила со своим ремонтом.
— Ремонт — это не каприз! — сорвалось у неё. — Я не могу жить в этом развале.
Он молча уселся за стол. Её злость потухла наполовину — усталость важнее. Молчат. Только стиралка гудит, а по окну стекает серая полоска дождя — моросящий, тягучий.
Через минуту он вроде как смягчился:
— Сделаем. Только весной, ладно? С анатолием договорюсь, он дешево кафель кладёт.
— Ты это два года говоришь, — Людмила пододвинула к нему тарелку, — котлеты подгорели, ешь быстрее, опять простынут.
Он жевал медленно, не глядя на неё. Телевизор за спиной бубнил про кредиты. Людмила машинально подправляла скатерть, потом вдруг прислушалась к себе: внутри — тишина. Как будто ничего уже не ждёт. Даже ссоры.
Вечером позвонила дочь.
— Мам, у вас там опять ничего не двигается?
— Что двигается, Стася? Стены? — усмехнулась.
— Нет, ремонт.
— А-а. Нет. Папа занят.
— Может, нанять кого-нибудь?
— На что, доченька? У нас и так всё “в долг”. Да и папа обещал.
— Мама, — Стася помолчала, — ты же знаешь, он не сделает.
— Не говори так, — тихо ответила Людмила и уставилась на стену с пятном от кофе.
После звонка вышла в коридор. Обои у плинтуса отошли, торчат как закладка в старой книге. Протянула пальцем — хрустнули, как сухая бумага. Сняла кусок. Задираться начал пластами. Внизу — серый бетон. Хороший, холодный.
В дверях стоял Толя. В майке, с телефоном в руке.
— Что ты делаешь?
— Снимаю. Всё равно менять, чего тянуть.
— Опять тебе скучно, да?
— Мне — нет. Мне всё давно надоело.
Он вздохнул, как всегда: с шумом, с жалобой. Потом ушёл, хлопнул дверцей. Она продолжала сдирать — до тех пор, пока падали хлопья пыли, а под ногами собирались серые клочки бумаги.
Ночью спать не вышло. Гул стояков, скрип двери в ванной, запах хлорки — убивала плесень весь вечер, теперь тошнит от этого аромата. Встала, включила чайник, посмотрела в тёмное окно. Серое небо будто застыло навсегда.
Он зашевелился на диване, буркнул что‑то во сне. Когда-то они спали в одной кровати, потом "временно" разделились из‑за спины Толика и "жары летом". Временное тянется третий год, как и ремонт.
Наутро она пошла в магазин за хлебом. В сырых перчатках, через лужи. Возле дома бабка с соседнего подъезда жаловалась дворнику на мусоропровод.
— Вонь стоит, хоть с окна прыгай, — говорила она.
Людмила слушала и думала, что вонь бывает не только от мусора.
Вечером он вернулся домой поздно. Принёс пиво и две сосиски.
— Угадай, кого встретил — Витька нашего, с завода!
— И?
— У него гараж новый, стены сделал, потолок подшил. Всё сам! А я... я тебе говорю — весной возьмёмся. Вот только работу нормальную найду.
— Весной, — сказала она, — ты снова скажешь, что жара, потом осень, потом отопление, потом Новый год.
— Ну давай ты меня пилить начнёшь? Я же не просто из вредности. Жизнь такая.
Она вытерла руки о полотенце, усмехнулась как будто спокойно, но пальцы дрожали. Потом подошла к выключателю — свет мигнул и потух. Щёлкнула несколько раз.
— Вот, пожалуйста, — тихо сказала. — Лампочка сгорела, а запасная где? В шкафу, где обои валяются?
Он поднялся, попробовал вкрутить другую. Свет вспыхнул — холодный, белый, как в больнице. На мгновение она увидела их отражения в окне: два усталых человека, каждый — отдельно.
Ночью опять не спалось. Людмила листала в телефоне объявления: мастера отделочных работ, недорого. Остановилась на одном — "ремонт под ключ за неделю". Цены кусаются, но глаза к строкам липнут.
С утра распечатала номер и убрала в карман. Совесть грызла, но тихо.
В выходной он как всегда достал инструменты, но быстро устал, включил телевизор и заснул в кресле. С экрана смеялись какие-то ведущие, котлеты на сковородке снова чуть не пригорели.
Она выключила плиту и вдруг поняла, что просто не может стоять больше на месте. Взяла телефон:
— Это по объявлению насчёт ремонта. Да, квартира двухкомнатная. Да, полы, стены, ванная... Хотите прийти посмотреть? Сегодня удобно.
Когда мастера пришли — двое молодых ребят с рулетками и мешками — Толя сидел с газеты на коленях.
— Это что за цирк? — спросил.
— Это ремонт, — спокойно ответила она.
— Ты хоть со мной посоветовалась бы!
— Я три года советовалась. Дальше не вышло.
Он встал медленно, лицо налилось, но не злостью — растерянностью.
— А на что ты собралась это делать?
— На свои. Помнишь, я в кассе взаимопомощи коплю? Там немного, но хватит начать.
— Ты мне не говорила.
— А ты и не спрашивал.
Он вышел на балкон, хлопнул дверцей. Сквозь неё донёсся звук затянутого вдоха.
Когда мастера ушли, Людмила долго мыла пол. Под метлой собиралась белая пыль и рваная бумага.
Она устала. Села. Посмотрела на голую стену. Серая, но чистая. В голову полезла мысль: может, и без него справится.
Поздно вечером раздался звонок. Стася.
— Мам, всё решилось?
— Ремонт начну. Даже договор подписала сегодня.
— А папа?
— Папа... пока молчит.
— Может, ему стыдно.
— Может, — ответила Людмила, — может, боится.
После разговора она выключила свет и пошла в спальню. У двери на полу лежал сложенный лист бумаги. Ровный, как квитанция. Подняла. На нём — "Заявление по собственному желанию" и подпись Толика. Настоящая, с закорючкой.
Людмила стояла, лист дрожал в руках. На кухне снова завелась стиралка — гул ровный, как дыхание под землёй. Она поняла, что не знает, куда он ушёл и зачем оставил это.
"Заявление по собственному желанию" — одна строчка, а значит, всё уже решено.
Она посмотрела на пустое место на диване и подумала, что ремонт, кажется, всё-таки начался. Только не тот, что планировала.
Утро началось тишиной. Ни радио, ни телевизора, ни привычного гремения в ванной. Людмила проснулась раньше шести, долго лежала, слушала — ничего. Только ветер в форточке и тихое потрескивание батарей.
На столе лежала та же бумага — заявление. Она гладила уголок пальцем, будто от этого могло стать понятнее. Вчера показалось — шутка. Сегодня нет. В кухне пустая кружка с засохшим следом кофе, пепельница и отвертка рядом.
Телефон молчал.
Она тоже.
***
К обеду зашли мастера, прихватили инструмент, ждали указаний. Людмила показала ванную, стены, поморщилась на заплесневелый угол.
— Делайте, — сказала. — Всё, как договаривались.
Мастера молча кивнули. Один включил перфоратор — разом ударил резкий гул. Людмила вздрогнула, прикрыла уши. Гул шёл сквозь стены, будто дом разламывался изнутри.
Про себя подумала: «Ну вот. Началось».
***
Вечером, когда рабочие ушли, кухня была в цементной пыли. На подоконнике шевелился лист — ветер гонял его от форточки к чайнику и обратно. Она больше не поднимала. Положила сверху солонку, как крышку на старое письмо.
Позвонила Стасе.
— Мам, ты в порядке?
— Да вроде. Начали рушить ванную.
— А папа?
— Нет его. Второй день уже.
— Где он хоть?
— Не знаю, — голос дрогнул, — может, к Витьке. Может, просто исчез.
— Хочешь, я приеду?
— Не надо. У тебя ребёнок, работа. Всё я сама.
Она выключила телефон, села на табурет и смотрела, как по стене бегают тени от машин. Чужая жизнь шевелилась за окном — едут, спешат, разговаривают, решают. А у неё осталась квартира без обоев и муж без объяснений.
***
На третий день он вернулся.
Открыл дверь ключом, как ни в чём не бывало.
— Гремишь здесь, — сказал, прищурившись. — Как на стройке.
Людмила молчала. Он поставил пакет с продуктами: хлеб, селёдка, три яблока.
— Где был? — спросила.
— На даче. Надо было побыть одному. Я устал.
Она стояла у мойки, терла тарелку губкой.
— А заявление?
— Какое заявление?
— Хотела спросить: зачем?
Он замялся.
— Просто... достало всё. И этот шум, и ты, и я сам. Думал, уйду — легче станет.
— Стало?
— Нет.
Он пожал плечами, глянул на разобранную стену в коридоре.
— С ума сошла... реально ремонт затеяла.
— С ума — это три года обещать. А потом исчезнуть.
Он открыл рот, потом закрыл, отошёл к окну, постоял, шевеля пальцами.
— Я найду работу, — сказал тихо. — Только... не гони меня, ладно?
Она долго не отвечала. Потом вытерла руки и сказала спокойно:
— Я тебя не гоню. Ты просто... сам ушёл.
Он присел на стул, голову опустил. Гул стиральной машины из ванной снова наполнил квартиру — будто бы и не было этих дней. Только теперь гул был громче.
***
К вечеру пришёл мастер со сметой. Читал цифры, объяснял материалы. Толик сидел, слушал вполуха, потом фыркнул:
— За такие деньги я сам сделаю.
Мастер пожал плечами, спокойно собрал бумаги.
Людмила сказала:
— Счёт оставьте. Завтра решу.
Когда они остались вдвоём, Толя заговорил:
— Ну чего ты? Я ж сказал, сделаю. Своими руками. Я умею.
— Поздно.
— Почему?
— Потому что хотела, чтобы мы вместе. А теперь уже не хочется.
Он поднялся, подошёл ближе:
— Люд, ну перестань. У нас просто тяжёлые времена.
Она посмотрела прямо:
— У нас не времена тяжёлые, у нас разговоров больше, чем дел.
Толя отвернулся, уронил взгляд в пол, пробормотал:
— Потом пожалеешь.
Людмила не ответила.
***
Рабочие возились всю неделю. Пыль, шум, запах сырой штукатурки. Вечером — промозглый холод: батареи еле греют, окно запотело. Она сидела, укутанная пледом, пока один из мастеров собирал инструмент.
— Завтра финал, — сказал он.
— Хорошо. —
Когда дверь за ним закрылась, Людмила пошла на кухню. На столе лежала пачка бумаг. Заявление, смета, чеки. Всё аккуратно. Вдруг заметила: сверху добавился новый лист. Та же бумага, тот же почерк, другая дата.
Он снова писал заявление.
Она застыла. Сердце будто замерло, но не драматично — просто всё стало ясно: решение назревало не у неё одной.
В дверь позвонили. Людмила не подошла сразу. Позвонили ещё раз, коротко. Она открыла. На пороге стояла соседка Тамара, держала в руке конверт.
— Твой, кажется. В почтовом ящике оставили, без марок, без фамилии.
Людмила взяла.
Внутри — ключ. Один. Без записки.
Она вышла в коридор, посмотрела на балкон — пусто. На вешалке не было его куртки. Только старый плащ и пальто.
Под ногами хрустела штукатурная крошка. Ключ блестел серебристо, холодно.
За окном — первого снега не видно, зато небо серое, будто гладят землю изнутри.
Людмила села на подоконник, положила ключ рядом. Не плакала. Только долго слушала, как хлопает где-то форточка у соседей, как водопровод шипит в стене, и как медленно из кухни тянет запахом свежего цемента.
Ремонт начался. Только теперь — совсем другой.
Конец.***