Снег шел с утра и не прекращался до вечера. Тяжелые хлопья, будто пепел с неба, падали на подоконник, на крышу старого гаража и на мои плечи — даже сквозь оконное стекло. Я сидела в кресле у окна, завернувшись в потертый плед, который когда-то вязала бабушка. На коленях лежал телефон. Тишина. Ни одного уведомления. Никто не писал. Никто не звал.
Новогодняя ночь.
В прошлом году в это время я сидела за большим столом — мой муж, трое детей, свекровь с её сухими шутками, зажаренный гусь, шампанское, ёлка, мишура… А теперь — только тишина и запах тухлого чая в кружке.
Они сказали мне не приходить.
— Ты сама всё испортила, — сказал муж за два дня до праздника. Его голос был ровным, почти медицинским. — Ты не можешь быть среди детей в таком состоянии. Это опасно.
«Такое состояние» — это когда я не могу стоять прямо от боли в печени, когда руки трясутся, когда голос хриплый, как у старухи, и когда в глазах — не стыд, а пустота, которую ничто не заполняет.
— Я брошу пить, — прошептала я тогда. — Обещаю.
Он молчал долго.
— Ты обещала это сотни раз.
И ушёл.
А дети… они перестали отвечать на звонки.
Сын младший, Саша, — самый мягкий из них — однажды написал: *«Мам, не звони, пожалуйста. Мы не хотим видеть тебя такой»*.
Я сохранила это сообщение. Перечитывала его по ночам, когда не могла заснуть от боли или от тоски — не знаю, что хуже.
---
Новогодняя ночь.
Город за окном замер. Ни машин, ни шагов. Только снег и тишина. Я выключила свет, чтобы не видеть своё отражение. В зеркале — призрак. Женщина с ввалившимися щеками, с жёлтой кожей, с прядями седых волос, которые раньше были густыми и тёмными.
Я налила водку в чашку. Не в стопку — стопки давно разбились. В чашку. Чтобы не выглядеть как… как то, чем я стала.
Телефон молчал.
Бой курантов я слушала по радио. Голос Левитана — тёплый, уверенный, обещающий: *«Дорогие друзья! Уходит старый год…»*
Я подняла чашку.
— С Новым годом, Наталья, — сказала я себе. — Пусть он будет последним.
Выпила.
Телефон мигнул.
Не сообщение. Не звонок. Просто мигнул — и всё.
Я положила его обратно на колени, закрыла глаза.
---
Через несколько минут — звонок.
Резкий, неожиданный, как выстрел.
Я вздрогнула. На экране — «Саша».
Мой мальчик. Младший. Тот, кто всегда целовал меня в щёку, даже когда я пахла перегаром.
— Алло? — голос дрожал.
— Мам… — его тон был странным. Не злым. Не холодным. Испуганным. — Мам, что там в новостях?
— Что? — не поняла я.
— Ты смотришь новости?
— Нет… я…
— Включи телевизор. Быстро.
Я встала, споткнулась, уронила чашку. Водка расплескалась по полу — прозрачная, как слёзы. Включила телевизор.
Первый канал. Экстренный выпуск.
— …тяжёлое ДТП на трассе под Москвой. В автоколонне, направлявшейся на новогодний корпоратив, столкнулись три автомобиля. По предварительным данным, погибли 12 человек, включая детей…
Камера показала обломки. Перевёрнутый внедорожник. Разбитое стекло. Ёлка в салоне.
— …среди погибших — семья Олега Волкова, его жена Дарья и трое детей…
Я упала на колени.
Телевизор продолжал вещать, но я уже ничего не слышала. Только стук сердца. И голос сына в трубке:
— Мам… ты там? Мам?!
— Они… они были… — я задохнулась.
— Да… — шепнул он. — Они ехали… на дачу… папа хотел, чтобы мы встретили Новый год без тебя…
Молчание.
— Он сказал… он сказал, что ты не приходи. Что ты всё испортишь.
Я не могла говорить. Мир обрушился.
— Мам… ты где?
— Дома…
— Один?
— Да…
— Я сейчас приеду.
— Нет! — вырвалось у меня. — Не надо… я…
— Мам, — его голос стал твёрже. — Я еду.
И он повесил трубку.
---
Я не помню, как добралась до ванной. Помню, как рвала — долго, мучительно, с кровью. Помню, как смотрела в зеркало и ненавидела то, что видела.
Они умерли. Мои дети. Муж. Та, кого он выбрал вместо меня.
А я… я была дома. Пила. И никому не нужна.
Когда-то я думала, что всё можно исправить. Что достаточно просто перестать пить — и вернётся всё, как было. Но жизнь не прощает. Она не даёт второго шанса на то, что упустил.
Я вспомнила, как впервые напоила старшего сына — ему было пять. Он попросил «как у мамы». Я дала глоток шампанского. Он засмеялся. «Горько!» — сказал он.
А теперь он мёртв.
Я села на пол в ванной, обхватила голову руками и завыла — как зверь, потерявший детёнышей.
---
Спустя час в дверь постучали.
— Мам! Открой!
Я не встала. Не двинулась.
Он начал стучать сильнее.
— Я знаю, что ты там! Открой!
Ключ лежал на тумбочке. Я не стала его прятать — уже давно перестала бояться, что кто-то войдёт.
Дверь открылась.
Саша стоял на пороге. В пуховике, с красными глазами, с лицом взрослого человека — хотя ему было всего восемнадцать.
— Ты… — он оглядел меня. — Ты пила?
Я кивнула.
Он вошёл, снял куртку и бросил на диван. Пошёл на кухню. Я слышала, как он моет пол от разлитой водки. Потом — как выносит бутылки.
— Я всё выбросил, — сказал он, возвращаясь. — Больше не будет.
— Зачем? — спросила я. — Теперь… теперь всё равно.
— Нет, — ответил он твёрдо. — Не всё равно.
Он сел рядом.
— Папа… он всегда тебя любил. Но он не знал, как с этим справиться. Он боялся, что ты умрёшь.
— Я и умру, — прошептала я. — Скоро.
— Не смей, — сказал он резко. — Не смей говорить так.
— А что мне делать?
— Жить.
— Зачем?
— Потому что я остался.
Я подняла на него глаза.
— Ты… ты ведь тоже ненавидишь меня?
— Я ненавижу твою болезнь, — сказал он. — Но не тебя.
И вдруг обнял.
Я не плакала. Не могла. Слёзы давно высохли. Но в его объятиях я почувствовала что-то забытое — тепло.
— Мам… — прошептал он. — Мы не знали… мы думали, ты просто… не справишься. Мы не хотели, чтобы ты видела, как они счастливы без тебя.
— А вы? — спросила я. — Ты и твоя сестра… вы тоже не хотели меня видеть?
— Мы стыдились, — признался он. — Когда ты приходила в школу… пьяная… когда кричала на улице… когда не помнила, в какой день недели у меня контрольная…
Я закрыла глаза.
— Прости…
— Мне не нужно твоё «прости». Мне нужно, чтобы ты встала.
— Я не могу.
— Можешь.
Он встал, потянул меня за руку.
— Вставай.
Я поднялась. Шатаясь.
— Пойдём, — сказал он. — К нам.
— Но…
— Никто не сказал, что ты не нужна. Просто… мы не знали, как быть рядом с тобой, когда ты сама с собой не можешь.
Я смотрела на него. В его глазах — не обида. Надежда.
— А если я снова…
— Тогда я снова приду, — сказал он. — И вытащу тебя. Сколько раз понадобится.
---
На улице всё ещё шёл снег.
Мы вышли из подъезда. Город спал. Ёлки в окнах мигали. Где-то заиграл музыка — «Одинокая гармонь».
Саша взял меня под руку.
— Знаешь… — начал он. — Папа всегда говорил: «Когда Наташа трезвая — это самый сильный человек на свете».
Я усмехнулась. Горько.
— А он был прав.
Мы шли молча.
Через несколько шагов он остановился.
— Мам…
— Да?
— С Новым годом.
— И тебя… — я сглотнула ком. — С новым шансом.
Он кивнул.
И мы пошли дальше — сквозь снег, сквозь тьму, к дому, где теперь осталась только одна семья: мать и сын, которые потеряли всех, кроме друг друга.
---
**Эпилог**
Прошёл месяц.
Я не пью.
Врачи говорят — печень почти необратимо повреждена. Но я живу.
Саша привёз меня к себе. Его сестра — старшая дочь — сначала не хотела меня видеть. Но однажды пришла и без слов обняла.
Мы не говорим о том, что случилось. Мы просто… живём.
Иногда ночью мне снятся дети. Они смеются. Зовут меня.
Я просыпаюсь — и плачу.
Но потом встаю. Иду на кухню. Наливаю себе чай. Сажусь у окна.
И смотрю на снег.
Потому что теперь у меня есть причина дождаться весны.
Саша сказал: «Если ты уйдёшь — я останусь один. А я не хочу быть один».
И я осталась.
Не ради себя.
Ради него.
Потому что даже у самой сломанной матери остаётся одно — любовь.
И иногда этого достаточно, чтобы начать всё сначала.