Ольга стояла у кухонного стола и смотрела на список. Двадцать три пункта. Двадцать три блюда на Новый год. Она провела рукой по лицу — кожа натянутая, сухая, как пергамент. Спала четыре часа, и то урывками, бросаясь между сном и кошмарами о недоделанном оливье.
— Мам, а где зарядка от телефона? — крикнул из зала Денис, голосом, полным уверенности, что ответ будет дан немедленно.
— В прихожей, на полке, — ответила Ольга машинально, не отрываясь от нарезки. Нож ритмично стучал по доске, как метроном, отмеряющий секунды до праздника, который она готовила не для себя.
Пятнадцать лет назад она готовила пять блюд. Тогда это казалось подвигом. Потом семь. Потом десять. Каждый год добавлялось что-то новое — потому что свекровь бросила вскользь: "Холодец бы не помешал", потому что дочка попросила салат с ананасами, потому что муж однажды сказал: "У сестры пирог был повыше". И вот уже двадцать три. Двадцать три блюда для восьми человек, которые придут в десять вечера и разойдутся в два ночи, оставив после себя горы грязной посуды и полупустые тарелки.
Ольга взяла нож и начала чистить картошку. Пятнадцать штук на оливье, ещё десять на селёдку под шубой. Руки двигались сами, на автомате, как заводные. За окном сгущались декабрьские сумерки. Завтра в это время гости будут сидеть за столом, смеяться, поднимать тосты за счастье, которое она, Ольга, создавала ценой своего сна и здоровья.
В зале смеялись. Муж включил какое-то шоу. Лена хихикала, её голос звенел, как колокольчик, беззаботный и лёгкий.
— Пап, глянь, какой прикол! — кричала она, и Ольга представляла, как они все сидят на диване, расслабленные, счастливые.
Она вспомнила, как в прошлом году попросила Лену помочь нарезать овощи. Дочка скривилась: "Мам, я же завтра рано встаю, мне поспать надо". Встала она в полдень. А Ольга резала овощи до трёх ночи, пока пальцы не онемели, а глаза не начали слипаться от усталости.
Картошка почищена. Дальше — морковь. Потом свёкла. Потом курица на холодец — три килограмма, которые нужно разделать, сварить, остудить. Ольга глянула на часы. Половина восьмого. Она на кухне с двух дня. Шесть с половиной часов уже. Ноги гудят, спина ноет, в висках стучит.
— Оль, — муж заглянул на кухню, как гость в чужой дом, — ты там как? Может, чаю?
— Спасибо, я потом, — ответила она, не поднимая глаз.
— Ну ладно. Мы тут фильм будем смотреть.
Он ушёл. Дверь осталась приоткрытой, и в щель доносился звук телевизора — взрывы, смех, музыка. Ольга поставила на плиту кастрюлю с водой. Для картошки. Для курицы. Для яиц.
Когда-то она любила готовить. Лет двадцать назад, до свадьбы, пекла пирожки и несла Андрею на работу. Он радовался, хвалил: "Золотые руки". Она старалась ещё больше. Хотела быть хорошей женой. Хорошей хозяйкой. Той, о которой говорят: "Надо же, как она всё успевает".
Первый Новый год в браке Ольга готовила неделю. Пять блюд показались ей подвигом. Свекровь попробовала холодец и сказала: "У меня желе погуще получается. Наверное, больше желатина надо". Муж махнул рукой: "Мам, всё отлично". Но в следующий раз Ольга положила больше желатина. И ещё больше. Пока свекровь не кивнула с одобрением.
Так и повелось.
Сейчас свекровь первым делом обходила стол взглядом, считала блюда, пробовала, находила, к чему придраться. В прошлом году: "Селёдка суховатая. Майонеза не пожалела бы". В позапрошлом: "Пирог с капустой бледноват. Яйцом надо было смазать".
Ольга смазала. И майонеза добавила. И ещё одно блюдо приготовила.
Она подошла к холодильнику, открыла дверцу. Там стояли контейнеры с готовыми салатами — грибная икра, баклажаны, винегрет. Рулет из лаваша с красной рыбой — муж любил. Ольга закрыла холодильник и оперлась о столешницу. Ноги гудели, спина ныла, в висках стучало. "Может, правда чаю?" — подумала она. Но тут же отмахнулась. Потом. Сейчас надо доделать курицу и заняться пирогами.
— Мам! — снова Денис. — А можно я позову Витьку завтра? Он один будет.
— Позови, конечно, — ответила Ольга, мысленно прибавляя порции.
Она достала тесто, раскатала. Руки болели, мозоль на указательном пальце натёрлась от тёрки. Ольга наложила начинку, защипнула края. Пирог в духовку. Ещё сорок минут. Она поставила таймер и села на табуретку, позволяя себе минуту передышки.
В зале кто-то громко рассмеялся. Наверное, Лена. Она вообще смеялась легко, как в детстве, когда её хохот заражал Ольгу. Сейчас Лене двадцать два. Она работает в офисе, снимает квартиру с подругой, но на праздники приезжает домой. "К маме на стол", — говорит. Будто стол сам себя накроет, без Ольги.
Ольга встала. Таймер пищал. Пирог готов. Она достала противень, поставила на стол. Румяный, пахнет вкусно. Завтра его съедят за десять минут. Кто-то скажет: "Вкусно". Кто-то промолчит. А она будет стоять у плиты, разогревать, подносить, убирать.
Она вспомнила, как два года назад пыталась сказать мужу, что устала. Он удивился: "Оль, но ты же сама хочешь. Никто не заставляет". И правда — никто не заставлял. Она сама. Год за годом. Пока это не стало данностью, обязательством, от которого нельзя отказаться.
Сейчас было без десяти одиннадцать. Ольга посмотрела на список. Ещё восемь пунктов. Она дотянет до утра, это точно. Потом спать три часа, потом сервировать стол, потом встречать гостей. Потом мыть посуду до четырёх утра, когда все разойдутся. Обычная схема.
— Мам, я спать! — крикнула Лена из коридора.
— Спокойной ночи, солнышко, — ответила Ольга, зная, что сама ляжет не раньше, чем через пять часов.
Утро тридцать первого началось со звонка будильника. Ольга открыла глаза и сразу вспомнила — нужно всё успеть. Она встала, оделась, пошла на кухню. Там её ждали недоделанные заливное, канапе и торт "Наполеон". Три блюда из двадцати трёх. Остальные стояли в холодильнике, накрытые плёнкой.
Она включила кофеварку. Выпила залпом. И начала.
Заливное. Желатин, бульон, кусочки мяса. Канапе — хлеб, ветчина, огурец, маслина. Сто штук. Пальцы двигались автоматически, голова была пустая. "Наполеон". Тесто, крем, коржи. Она складывала слои, промазывая каждый. Торт получался высокий, красивый. Лена его любила.
Было уже двенадцать дня. Ольга оглядела кухню. Всё готово. Теперь надо накрыть стол. Она достала скатерть — белую, праздничную. Разложила тарелки, бокалы, приборы. Салфетки. Свечи.
В два часа она закончила. Стол выглядел как с картинки. Двадцать три блюда, всё аккуратно разложено, украшено. Ольга постояла, глядя на свою работу. Устала. Очень устала.
Она пошла в душ, переоделась. Села на диван. Муж смотрел ток-шоу. Даже не взглянул.
— Всё готово? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Да.
— Молодец.
Молодец. Одно слово. Она готовила два дня, а он сказал одно слово.
Ольга закрыла глаза. Может, вздремнуть хотя бы полчаса. Но вряд ли получится — надо ещё душ принять, переодеться.
В четыре часа зазвонил телефон. Муж взял трубку, послушал, нахмурился.
— Труба прорвало в офисе. Надо ехать. Оль, я, может, к восьми не успею. Ты уж без меня начинайте.
Ольга кивнула. Муж ушёл. Она осталась одна. Лена и Денис ещё спали.
В пять часов Ольга почувствовала, что что-то не так. В животе заныло. Потом скрутило. Она побежала в туалет. Вышла через десять минут, бледная, с холодным потом на лбу.
"Только не сегодня", — подумала она.
Но живот скрутило снова. Отравление. Наверное, съела что-то не то. Или вчера курицу попробовала недоваренную.
Шесть часов. Ольга лежала на кровати, обхватив живот руками. Всё плыло перед глазами. Она пыталась встать, но ноги подкашивались. Тошнило. Она выпила активированный уголь, но лучше не стало.
Семь часов. Лена вышла из комнаты, зевая.
— Мам, ты чего лежишь? Гости же скоро.
— Мне плохо, — еле выговорила Ольга. — Отравилась, наверное.
Лена нахмурилась.
— Серьёзно? Прям сейчас?
— Я не специально.
Дочка постояла, потом ушла. Ольга слышала, как она говорит с Денисом. Потом звонок. Наверное, отцу.
В восемь часов Ольга лежала с закрытыми глазами. Приступы повторялись каждые полчаса. Она чувствовала себя выжатой, пустой. И одновременно — странно облегчённо. Стол готов. А она не может встать. Впервые за пятнадцать лет.
В половине девятого пришёл муж.
— Оль, как ты? — заглянул он в спальню.
— Плохо.
— Врача вызвать?
— Нет. Отравление, пройдёт.
Он помолчал.
— Ну и что с гостями? Они же в десять придут.
Ольга открыла глаза. Посмотрела на него.
— Не знаю, Андрей. Стол готов. Вам только подогреть и подать.
— Нам? — он удивился. — Оль, ну я же не умею. Это всё твоё.
Твоё. Ольга закрыла глаза.
— Справитесь.
Муж постоял, потом вышел. Она слышала, как он говорит с детьми. Голоса встревоженные, раздражённые.
В девять часов начали приходить гости. Ольга лежала в спальне и слушала голоса в прихожей. Свекровь. Сестра Андрея с мужем. Коллега Андрея. Витёк, друг Дениса.
— Где Оля? — спросила свекровь.
— Заболела. Отравилась чем-то.
— Как это отравилась? Прямо сегодня?
— Ну да. Лежит, встать не может.
Пауза.
— И что, стол не готов?
— Готов. Но надо подогреть, разложить.
— Андрей, ну это же элементарно.
Ольга слышала, как они пошли на кухню. Загремела посуда. Хлопнула дверца духовки. Кто-то негромко сказал:
— Слушай, может, просто пиццу закажем? Тут возиться полночи.
— Да ладно, вон сколько она наготовила. Давайте хоть половину вытащим.
Они суетились минут двадцать. Потом сели за стол. Ольга слышала звон бокалов, смех, музыку. Праздник начался. Без неё.
Она лежала и думала. Двадцать три блюда. Сорок восемь часов без сна. Мозоли на руках. И они сидят там, едят, смеются. Никто не зашёл спросить, как она. Только муж заглянул один раз, сказал: "Оль, ты отдыхай, мы сами".
Сами. Значит, могли.
Час ночи. Гости разошлись. Ольга услышала, как хлопнула дверь, как муж провожал последних. Потом тишина. Она встала — легче стало, отпустило. Вышла на кухню.
Стол был в разгроме. Грязные тарелки, крошки, пролитое вино. Половина блюд нетронута. Оливье съели. Селёдку под шубой — тоже. Пирог откусан с одной стороны. "Наполеон" стоял целый. Торт, на который она потратила три часа, никто не попробовал.
Муж сидел на диване, листал телефон.
— Ну как ты? — спросил он, не поднимая глаз.
— Лучше.
— Вот и хорошо. Мы тут справились кое-как. Правда, не всё съели, но ничего.
Ольга молчала. Она смотрела на стол — на результат двух дней работы. Половина в мусор пойдёт. Половина останется в холодильнике, будет стоять неделю, потом всё равно выкинут.
— Знаешь, — муж почесал затылок, — мы тут с мамой разговаривали. Она сказала, что ты зря так стараешься. Можно было проще сделать. Людям главное — посидеть, пообщаться. А не сколько там блюд.
Ольга смотрела на него. Он даже не понимал, что говорит.
— Ага, — сказала она. — Можно было проще.
— Ну вот. В следующий раз не убивайся так. Никто ж не просит.
Никто не просит. Она годами готовила, падала с ног, не спала ночами. А никто не просил.
Ольга подошла к столу. Взяла тарелку с пирогом — тот, на который потратила вчера час. Два кусочка откушено. Она посмотрела на мужа.
— Андрей, а почему ты сам не помог мне с готовкой?
Он удивлённо поднял глаза.
— Оль, ну я же не умею. Это твоя тема.
— Моя тема.
— Ну да. Ты ж любишь готовить.
Ольга поставила тарелку обратно. Любила готовить, вот только двадцать лет назад. Потом это стало обязанностью. Потом — повинностью. Потом — проклятием. Но она продолжала. Потому что боялась услышать: "А почему стол не такой, как обычно?"
Она посмотрела на грязную посуду. На объедки. На холодильник, набитый контейнерами с остатками. На мужа, который уже снова уткнулся в телефон.
— В следующем году делайте сами, — сказала она тихо.
— Что? — он оторвался от экрана.
— Я сказала — в следующем году делайте сами. Без меня.
— Оль, ты чего? Обиделась, что ли?
Она покачала головой. Не обиделась. Просто увидела. Наконец-то увидела то, что скрывалось за привычкой, за годами. Её труд никому не нужен. Им важен результат. Им всё равно, сколько она потратила времени, сил, здоровья. Главное — чтобы стол был накрыт. А кто накрыл — да какая разница.
Она вспомнила, как свекровь сегодня спросила: "И что, стол не готов?" Не "как Оля?", не "ей плохо?". Стол. Всегда только стол.
Ольга прошла в спальню, легла. Завтра утром она встанет и сделает то, что должна была сделать много лет назад. Она не будет больше убиваться ради людей, которые воспринимают её подвиг как должное. Не будет резать салаты по ночам, не будет стоять у плиты, пока все отдыхают.
Она будет готовить, если захочется. Для себя, для удовольствия. А праздники — это пицца или кафе. Или пусть готовят сами.
За стеной загремела посуда — муж начал убирать со стола. Одну тарелку. Вторую. Потом плеснула вода. Ольга усмехнулась. Моет посуду. Первый раз за пятнадцать лет после праздника. Видимо, понял, что она не встанет ночью доделать.
Пусть моет. Пусть привыкает.