Жизнь — это письмо, в разных смыслах этого слова. Жизнь и письмо — это ритм. В одном из последних «взрослых» стихотворений я сформулировал это для себя так: «Язык есть смысл. Поэзия есть ритм. Ритм смысла есть моё стихотворенье».
О себе, рифменном ожидании и стихописании
Я родился в Советском Союзе, в Ленинграде, в тысяча девятьсот сорок шестом году, в обычной семье, в достаточной бедности. Эти пять «в» могли особым образом определить дальнейшую судьбу. В чём-то и определили.
Одно из самых ранних воспоминаний: сижу на высоком деревянном стульчике перед столом. На груди повязан слюнявчик. На столе передо мной стоит тарелка с отвратительной кашей. Вижу, как алюминиевая ложка зачерпывает кашу и плывёт к моему рту. И слышу мамин голос:
Ехали медведи
На…
— ложка отправляется в рот —
…велосипеде.
А за ним кот
Задом на…
— вторая ложка отправляется туда же —
…перёд!
Так уже в младенчестве в меня входило рифменное ожидание, и связано оно было чуть ли не с физиологией: ложка каши проглатывалась «под рифму». Потом я понял, что именно так образуются в душе зачатки вкуса, меры и такта, что воспитанная подобным образом любовь к поэзии подразумевает (по крайней мере, должна подразумевать) богатство чувств. И это главное, к чему может привести поэтическое воспитание, о котором ныне снова так часто приходится говорить.
Детский сад — особая азбука моего детства, она так и просится на бумагу. В детском саду я научился рисовать, ругаться, я столкнулся с детской и взрослой подлостью, ненавистью, трусостью, но также с добротой, пониманием и нежностью.
Самой большой ценностью в детском саду были чернильные карандаши. Я их обожал. Я ходил с синими губами, я слюнявил грифель и однажды нарисовал на лбах моих приятелей большие чернильные звёзды. «Ну вот, — сказала воспитательница. — Теперь мы знаем, кто разрисовал стены в уборной!» И несколько дней подряд я отмывал стены в уборной детского садика, разрисованные не известными мне мальчишками.
Так я впервые столкнулся с тем, что роль карандаша в жизни может таить неведомые опасности.
Всё изменилось в жизни, когда у меня появились цветные карандаши. Я утаскивал с книжной полки учебники моей сестры, которая в те годы училась в Педиатрическом институте, и перерисовывал иллюстрации: мышцы, кровеносную систему, но больше всего я полюбил рисовать человеческий мозг. Родители одобряли мои рисовальные штудии, как впоследствии с не меньшим убеждением стали поощрять моё детское стихописание.
Хотя однажды мне сильно влетело. Одной из моих любимых книжек в раннем детстве была тоненькая брошюрка Владимира Маяковского «Это книжечка моя про моря и про маяк». Её страницы я разрисовывал цветными карандашами — не только потому, что любил рисовать: в те послевоенные годы книжки издавались скромно, с чёрно-белыми картинками, а мне хотелось солнца, моря, света, «цветного» звука, которым переполнены стихи.
И ещё мне хотелось, чтобы буквы в книге были большими — такими, как на театральных тумбах, они стали моим алфавитом. Мама уходила в магазин за продуктами, а меня — чтобы не затолкали в толпе — оставляла на видном месте, около такой тумбы, и, пока она стояла в очередях, я водил пальцем по наклеенным афишам и учился читать. Так что первыми прочитанными мною словами были имена драматургов, актёров и названия пьес.
Когда я стал писать для детей, эти ранние воспоминания оказались очень важными. Я понял, что в детских стихах не обойтись без цветных звуков и больших букв.
Первыми стихами, которые я самостоятельно прочитал, были стихи Самуила Маршака, две его азбуки — «Живые буквы» и «Про всё на свете». Чуть позже пришли другие стихи — Чуковский, Маяковский, Барто… Азбуки Маршака остались в памяти именно как первое чтение. И даже не столько чтение, сколько разглядывание: рисунки В. Лебедева и В. Конашевича завораживали не меньше, чем маршаковские строки.
Теперь я понимаю, чем меня чаровали, например, герои Лебедева, — это было зеркало, это был я сам, это были живые ребята, каждым из которых я хотел стать: «Боря-барабанщик», марширующий в такт ударам своих палочек, «Глеб-гранатомётчик» в широких трусах, со спортивной гранатой в руке, «Павел-пограничник» в военной фуражке и с собакой…
Маршак — загадочный поэт. Он сам неоднократно подчёркивал свою идеологическую ангажированность — и при этом создал выдающуюся школу детской поэзии, именно ангажированности и не терпящей. Создал — вопреки политическим и своим собственным штампам, поскольку его писательский дар оказался куда богаче и глубже потребы дня. Из этой школы вышли многие наши замечательные детские поэты, например Валентин Берестов, который сохранил и передал одно из завещаний Маршака: «держать звук». Для детского стиха нет, быть может, более важного правила, чем чистота, глубина и искренность звучания. Из него рождается афоризм, уходящий в фольклор.
В мирное время, до ареста отца, вся наша семья — мама, папа, сестра, я и кот Васька — собиралась на кухне вокруг большого обеденного стола, и мы читали по кругу какую-нибудь книжку. Мне больше всего запомнились тоненькие детиздатовские сборнички «Некрасовской библиотеки», ещё довоенные, в жёлто-коричневых переплётах с профилем Некрасова на обложке. Родители знали на память кое-какие фрагменты некрасовских стихов, я не раз слышал, как мама повторяла, стоя у плиты:
Эй, Федорушки! Варварушки!
Отпирайте сундуки!
Выходите к нам, сударушки,
Выносите пятаки!
В три года я уже сносно читал и больше всего любил читать именно стихи, далеко не всегда понимая их смысл, но зато веселясь при точной рифме:
Вздрогнет встречный мужичок,
Жутко станет бабе,
Как мохнатый седачок
Рявкнет на ухабе…
До сих пор помню, как по спине бегали мурашки от этих чудных звуков.
Мужички и бабы вокруг меня были совсем иного свойства. Уличная толпа, крикливые очереди, фабричные пьяницы, дворовая шпана — впоследствии для всего этого нашлось определение: слободка. Слободка, зона — география и идеология моего детства, до сих пор не исчезнувшие и не избытые.
Им противостояли география и идеология другого мира — книжного. Дома были старые, дореволюционные, побитые временем тома Лермонтова и Шекспира с завораживающими гравюрами. Я доставал любимую бумагу моего детства — кальку, накладывал её на эти гравюры и перерисовывал всё, что попадалось под карандаш. Потом долгие годы находил заложенные в какие-то папки копии красавцев и красавиц, пейзажей и интерьеров — они уже жили своей жизнью и по-своему иллюстрировали то, что оставалось в памяти после чтения. Может быть, тогда был запущен другой механизм — поэтического перевода, которым я со временем стал заниматься.
Лермонтов ещё держался, но Шекспир рассыпался при каждом прикосновении. Корешок отлетал, вытарчивали нитки, которыми были сшиты листы. У меня была своя банка с клеем и кисточка, её приходилось отмачивать в горячей воде.
Запах бумаги и клея — ещё один атрибут моего детства. По инвалидности мама была надомницей — она устроилась в типографию, фальцевала и клеила дома конверты, в которых потом продавали женские чулки. Я ей помогал, а заодно подклеивал свои ветхие книги. Выручала всё та же калька, я научился склеивать ею надорванные страницы.
В то время мне редко попадали в руки новые книжки, в основном, я питался из чужих рук, книги были читанные-перечитанные, так что моя работа книжного доктора растянулась на годы. Правда, таким образом тогда была перепробована вся детская классика — от «Чука и Гека» Гайдара до «Пятнадцатилетнего капитана» Жюля Верна; позже я уже не возвращался к книгам, которые вообще-то следует открывать в отрочестве, а сразу же перешёл к взрослому чтению.
На последней странице детских книг, как правило, была надпись, приглашавшая «юного читателя» написать в издательство и поделиться своими впечатлениями о книге. Я писал, но ни разу не получил ответа. Много лет спустя в газете «Ленинские искры», в журнале «Костёр», в издательстве «Детская литература» я время от времени отвечал на письма читателей и старался делать это с неукоснительной точностью: я накрепко запомнил, что мне не отвечали.
А письма попадались замечательные! Одна девочка написала так: «Я хочу обозваться на эту книгу». Вторая написала так: «От этой книги я не смогла отравиться». А третья — так: «Я на эту книгу никакого впечатления не произвела».
Я начал писать довольно рано — в шесть-семь лет. В десять завёл большую амбарную книгу, в которую записывал стихи, а летом закладывал между её страниц листья гербария. Я и сам незаметно превратился в заложника этой книги, она всегда лежала рядом со мной на столе, я брал её на дачу, а потом даже начал таскать её в школу.
Когда я был молоденький, совсем подросток и мне впервые попались стихи Хлебникова, то я тогда совершенно «забалдел». И «подсел» на них. И подсел настолько, что когда я писал диплом, то это, кажется, был первый диплом по творчеству Хлебникова в нашем университете. Очень для меня важный поэт, он показал мне, по крайней мере, что такое самоценность языка. И от него пошла волна, футуристы. ОБЭРИУТЫ. Вся эта традиция. Вплоть до сегодняшнего дня. До Олега Григорьева, до Генриха Сапгира. До всех наших корифеев.
У меня есть моя некоторая личная гордость, я учился на вечернем факультете университета. И параллельно работал в издательстве. И прошёл в издательстве такой замечательный путь: от младшего грузчика до старшего редактора. И в тот день, когда я получил диплом, я из издательства ушёл. На свободу. Это был 1971 год, я с тех пор не служил ни дня, никогда… То есть я жил все эти годы, а это уже сколько лет прошло, полвека фактически, я жил либо на гонорары, либо на деньги, которые зарабатывал, давая уроки. Русского, литературы. Но это было поначалу, потом я от уроков тоже отказался. И перешёл, как говорится, на полную самоокупаемость. Но это очень тяжело.
О детской поэзии
Я нередко задаю моей аудитории вопрос: «А когда, собственно, было опубликовано в России первое стихотворение, обращённое к детям?» И многих поражает эта дата — 1634 год, «Букварь» Василия Бурцева.
Мы знаем детские стихи Чуковского. И мы можем сказать, что он может быть единственный поэт, писавший для детей, вообще в истории нашей детской поэзии, который не устарел. Устарел Маршак. Не то что бы невероятно, но здорово. Устарели школьные стихи Михалкова и Барто. То есть исчезло то общество, которое их питало. Исчезли постулаты общества, на которые были ориентированы эти стихи. У Чуковского же всё в языке.
Я часто говорю молодым детским поэтам: «Хотите, чтобы стихи ваши жили долго, избегайте сиюминутных реалий и деталей, которые завтра исчезнут из обихода. Работайте внутри языка. Язык изменяется медленней окружающей жизни, поэтому никуда не исчезают, например, словесные игры. И вообще, родной язык — это наше главное поэтическое богатство». Поэтому я избегаю писать стихи с упоминанием всякого рода гаджетов — завтра их не будет, а вместе с ними и текстов.
Признаться, я не уверен, что стихи — для взрослых ли, для детей — должны чему-то учить. Мне кажется, стихи для детей дают взрослому читателю то же самое чувство расширяющейся Вселенной, которое они ненавязчиво привносят в детский мир.
Детская поэзия должна писаться — и пишется! — в состоянии счастья. Это фундаментальный закон творчества для детей, а тогда, как в сказке, всё получается.
Урок биологии
Вы в пруду видали головастика?
Он вчера икринкой был —
Фантастика!
Приходите завтра на опушку —
Вы уже увидите
Лягушку.
Ну, а через день-другой
Из леса
Выйдет к вам прекрасная принцесса…
Дети! От икринок до принцесс
Долгая дорога, пыль и тряска —
Говоря по-взрослому, прогресс,
Говоря по-детски, просто сказка!
О писательстве
Первую «взрослую» книгу я сдал в издательство в 1971 году (мне было двадцать пять лет), а вышла она только пятнадцать лет спустя. Дело было в моём учителе, замечательном литературоведе и переводчике Ефиме Григорьевиче Эткинде. Он эмигрировал, и люди, связанные с ним, оказались в опале. Мне пришлось заниматься переводами, и да, детской литературой. В советское время это была отдушина для «непечатных» писателей, начиная с Хармса, с обэриутов. Там позволялось гораздо больше, чем в стихах и прозе для взрослых. Ну, и оплачивалось это вполне адекватно.
Для одних детская литература была просто случайным, более или менее комфортным, занятием, а для других, в том числе для меня, она стала делом жизни. Знаете, я сравниваю профессионального писателя с осьминогом. Одна нога — стихи, потом выросла другая, переводы, потом вот третья — детская литература… Эта нога оказалась очень сильной, цепкой.
На самом деле я всю жизнь занимаюсь одним делом — пишу. Вот сегодня погулял, проветрил голову, и пришла какая-то строчка. Пошёл писать взрослое. Но не пишется взрослое стихотворение. А может, тогда я его превращу в весёлую детскую строчку? Нет, не пишется детское стихотворение. Тогда допишу какую-то статью или рецензию на книгу... То есть это процесс постоянный, если не одно, то другое, если не другое, то третье... Даже если не пишу, что-то обдумываю.
Научить можно ремеслу, каким-то приёмам, а как научить человека литературе? Она или живёт внутри тебя, или нет.
Ещё одна проблема — вторичность. Много текстов, которые повторяют усреднённый источник. Сразу понимаешь, что человек мало читает, повторяет шаблонные сюжеты. Хороший писатель — это же, в первую очередь, хороший читатель и критик, он умеет вычленять то, что именно ему подходит.
Я очень люблю, когда происходит так — бац — и получилось. Но это редко случается. Значит… Ты сидишь и думаешь. Или не сидишь. Я вообще хожу. Стихи пишутся ногами. Очень по-разному бывает. И зацепляешься за какую-то строчку. И она может развернуть всё стихотворение. Не зацепился — ничего не получилось. Через год, через два я залезаю в свои старые папки и думаю, ёлки-палки, что ж я мимо-то этого прошёл. Какой классный ход. Ну-ка, давай. А бывает действительно вот в секундочку. И получилось. Для меня чрезвычайно важен формальный ход. Я очень люблю игровую рифму. И вообще считаю, что на ней много чего держится в культуре в принципе. Потому что рифмуются не только слова. Есть какие-то свои приёмы, конечно, но какие-то довольно простенькие.
О переводе
Что такое перевод? Ну на самом деле всё вместе: и наука, и искусство, и безалаберность, и отдых, и разговоры… Я думаю, что перевод как раз относится к тем областям человеческой культуры, которые не слишком определимы. Нельзя вывести всеобъемлющую формулу перевода. Это — то-то, то-то и то-то. Всё вместе. Другое дело, что существуют какие-то конкретные жесты, реплики, приемы, свойственные именно художественному (и ещё более узко — поэтическому) переводу, на которые время от времени ссылаешься, переходишь. Ну не знаю, когда я сажусь переводить… это, скорее всего, всё-таки похоже на самописание.
Я уверен, что переводу научить нельзя. Можно научить ремеслу. Так же как нельзя научить писать стихи, например. Можно заставить человека написать сонет. Ну, он напишет сонет, но это не значит, что он будет поэтом. Можно заставить человека перевести сонет. Совсем не значит, что он будет переводчиком стихов.
Научить переводить прозу можно, если есть дар и любовь к этому искусству. Научить переводить стихи практически нельзя, если переводчик сам не пишет стихи. Можно дать знание человеку, который хочет этим заниматься, что существуют и рифма, и ритм, какие-то профессиональные приёмы, какое-то общение с текстом. Но невозможно научиться писать стихи, особенно детские, потому что в детской поэзии невозможно изобретать велосипед. Во взрослой можно снова повторить что-то бывшее, в детской не получится, тем более, что всё детское на слуху, всё напечатано.
Один из самых моих главных упрёков к молодым писателям заключается в том, что многие не знают, что было написано до них. Это проблема!
Я хорошо помню, когда я был ещё совсем желторотым, то пришёл в Дом писателей на студию перевода к Эльге Львовне Линецкой, выдающемуся педагогу и мастеру художественного перевода. И меня поразил тогда высочайший интеллектуальный уровень людей, которые там были, и мне, конечно, повезло невероятно, что я туда попал. Потому что когда ты молод и необразован, а вокруг тебя люди тридцатилетние, и каждый знает по десятку языков, и работают со всей мировой литературой, то тут ты видишь, какое ты ничтожество и как тебе надо вырываться из этого своего ничтожного состояния… Я вот, кстати, очень люблю такие переживания. Нехорошие, неприятные, ломающие душу, заставляющие как-то совсем иначе себя устраивать, они должны быть. По молодости. Потом, в каком-то возрасте это уже тяжело переживаешь, если это всё остаётся, но по молодости, по-моему, они должны быть. И когда они связаны ещё и с переводом, а они связаны с переводом, если ты им занимаешься, то это тоже очень важно, потому что это твой душевный опыт, а как ты без душевного и духовного опыта можешь переводить?
О «складывании себя»
Бывают сложные обстоятельства жизни. Это совсем ни о чём не говорит. И что? Поднимать лапки кверху, что ли? Нет. Работаем. И вообще работа спасает… Игнатий Михайлович Ивановский… Знаешь, кто это?
Это замечательный переводчик. Он уже ушёл от нас, он был последним живым учеником Лозинского. Вот он рассказывал, как работал Лозинский. Он был серьёзно больным человеком. Всю жизнь. И каждое утро он вставал и, прежде чем садиться за работу, себя складывал. Я не знаю какими приёмами. Но он себя складывал, складывал, складывал. Приводил себя в рабочее состояние. Состояние лошадки просвещения. Садился и работал. Вот сколько мог. А ещё окружающие, семья. На следующее утро то же самое. Изо дня в день. Вот этот процесс «складывания себя» он очень важен, наверное.
За последние пару лет я отработал для себя один очень хороший, который мне нравится, приём. Я встаю в пять утра. И вот с пяти утра до одиннадцати-двенадцати — это моё время. Никто не тревожит. Звонков телефонных нет. Никуда ходить не надо. Значит, ты сидишь, работаешь. Раньше я так не мог, не мог в пять часов утра встать. Но как-то с возрастом вдруг оказалось, что это вполне реально.
О стихочтении
Уметь читать стихи — серьёзный труд. Далеко не всем он по плечу. И тем не менее, я бы ввёл такой предмет — стихочтение — в нашу школьную программу. Стихи воспитывают меру, вкус и такт, без которых не обойтись культурному человеку.
О главном
Кредо любого человека — любить то, что делаешь. Я очень люблю своё дело. Вот и всё.
И ещё три стихотворения
Деревья в снегу
Сегодня уже не вчера, а сегодня,
И ночь всё темнее и всё новогодней,
И всё бесконечней, таинственней жизнь,
И ёлка погасла,
А звёзды — зажглись.
Во сне воробей за окном зачирикал.
Начало каникул! Начало каникул!
И медленный день,
И летящая ночь,
И книга, с которой расстаться невмочь.
Позёмка меж голых кустов хороводит.
Я чувствую: что-то во мне происходит.
Но что?
Я ответить и сам не могу.
И тают слова, как деревья в снегу.
А вот и нет!
Зимой, когда мороз и гололёд,
В большой берлоге спал большой….
(медведь)
А вот и нет! В мороз и гололедицу
Спала в берлоге бурая….
(медведица)
А вот и нет! Зато, урча спросонок,
Здесь нежился пушистый….
(медвежонок)
А вот и нет! Он убежал в леса.
Спала в берлоге рыжая….
(лиса)
А вот и нет! Лисе и в норке спится.
Здесь ночевала серая….
(волчица)
А вот и нет! Волчица по тропинке
Пошла взглянуть, как спят в берлоге….
(свинки)
А вот и нет! Им у хозяйки сладко.
Дремала здесь весёлая….
(лошадка)
А вот и нет! Она в конюшне спит.
В берлоге зимовала рыба….
(кит)
А вот и нет!
Её там нет как нет!
В большой берлоге спал большой поэт!
И впрямь, поэта было слишком много —
Его могла вместить одна берлога.
Не норка, не скворечник, не дупло —
Берлога, где уютно и тепло,
И если только лапу не сосать —
Здесь столько книжек можно написать.
***
Проект «Слово Мастеру»
Портреты Мастеров, сложенные из их слов.
Цитаты, способные вдохновить и прояснить, что же такое жизнь человека пишущего.