За окном кружились первые снежинки, такие крупные, будто кто-то наверху не пожалел ваты для новогодних декораций. Ева стояла у окна и ловила себя на странной детской радости: вот сейчас бы мандарины, плед и кружку какао, чтобы пахло шоколадом и теплом, а не вечной спешкой.
Она уже шагнула на кухню, открыла шкафчик, достала банку какао, как сзади послышалось:
— Ева, ты где? Я опаздываю.
Матвей стоял в дверях в домашней футболке, но с видом человека, который уже мысленно в офисе. Ева повернулась.
— Хотела какао сварить. Ты будешь?
— Я буду завтрак. Нормальный. И кофе покрепче. У меня сегодня созвон важный, — он потянулся, как кот, и добавил, будто между делом: — И рубашку погладь. Ту, что вчера подготовила, я испачкал.
Ева молча убрала банку какао обратно. Не то чтобы ей было сложно. Просто в этот момент она особенно ясно поняла, как легко её маленькая радость заменяется чужой нуждой. Она достала яйца, хлеб, поставила сковородку. Матвей тем временем уткнулся в телефон.
— Слушай, — сказала Ева, не оборачиваясь. — Ты вчера обещал, что мы вечером выберем подарки. Ты помнишь?
— Помню, — отозвался он рассеянно. — Только давай без вот этого. У меня голова забита.
Ева поставила на стол тарелку, потом чашку, потом кофе. Матвей выпил половину залпом, поморщился, но одобрительно кивнул, как начальник, который принял работу.
— Нормально. Слушай, тут ещё одно. Мама болеет.
Ева застыла, даже не успев убрать ложку со стола.
— Болеет?
— Эти холода её доконали. Поезжай к ней, поухаживай. Она отблагодарит.
Ева медленно повернулась к нему.
— Отблагодарит? Ты серьёзно?
Матвей сразу напрягся.
— Да. А что тебя не устраивает?
— То, что благодарность за мой труд обычно получаешь ты, — Ева говорила спокойно, но каждое слово было как тонкая игла. — Или то, что «благодарность» — слишком громкое слово в этом доме?
Матвей тяжело вздохнул, словно это не он сейчас отправлял жену в даль, а она уговаривала его на подвиг.
— Ева, ты неисправима. Сколько ещё ты будешь со мной пререкаться? Это когда-нибудь закончится? Что сложного — помочь больному человеку, моей матери?
Ева опустила глаза на стол, на крошку от хлеба, на пятнышко от кофе. Ей хотелось сказать многое, но она знала, как заканчиваются эти разговоры: он обижается, она уступает, потом всё повторяется.
— Или ты предлагаешь мне брать отпуск, наплевав на наши планы на зимние праздники? — продолжал Матвей. — И ехать к ней самому?
Ева молчала.
— Давай не артачься. Я уже заказал тебе такси на двенадцать. Собирайся, — уже спокойнее сказал он, наклонился, клюнул её в щёку и пошёл к выходу. — Я вечером наберу.
Дверь хлопнула, и в квартире стало слишком тихо. Ева постояла секунду, потом пошла в спальню, вытащила из шкафа большой чемодан и поставила на кровать. Руки двигались автоматически: свитер, тёплые носки, брюки, косметичка. Какао так и осталось в шкафчике, как несбывшаяся мечта.
Она ловила себя на том, что вспоминает всё хорошее про Матвея, будто оправдывается сама перед собой. Он ведь правда умел быть внимательным. Мог внезапно принести её любимые пирожные. Мог рассмешить, когда у неё опускались руки. Мог организовать праздник так, что все уходили довольные. С ним было уютно, пока рядом не возникала его мать.
У свекрови был особый талант: одной фразой превращать спокойный вечер в напряжённый экзамен, где Ева всегда выходила виноватой. Даже когда свекровь приезжала редко, она успевала перевернуть всё: пройтись по квартире, найти пылинку, сделать лицо мученицы и выдать, глядя не на Еву, а на сына:
— Сынок, твоя жена что, не умеет убирать? Почему ты живёшь в свинарнике?
Ева могла стоять рядом, как мебель. Свекровь говорила так, будто невестки не существует, будто воздух отвечает вместо неё. И самое неприятное — Матвей в такие моменты мямлил что-то нейтральное, как человек, который пытается удержаться на двух льдинах сразу.
Такси приехало вовремя. Водитель, мужчина лет пятидесяти, окинул Еву взглядом и спросил:
— Далеко?
— В посёлок, за трассой. Там ещё поворот на старый мост, — ответила она и устало уселась на заднее сиденье.
— К родственникам? — участливо уточнил водитель, заводя машину.
— К свекрови, — честно сказала Ева.
Водитель хмыкнул так, будто всё понял без объяснений.
— Ну… держитесь. Зимой к родственникам — это как на войну. Только без медалей.
Ева невольно улыбнулась, но улыбка быстро погасла. Дорога была длинной, лес тянулся стеной, снег ложился на ветки, и от этого всё вокруг казалось красивым и чужим одновременно.
Дом свекрови стоял на окраине: высокий забор, старая калитка, двор занесённый снежной крупой. Ева постучала, подождала. Дверь распахнулась резко, будто её толкнули изнутри.
Свекровь стояла в тёплой кофте и с таким лицом, словно к ней пришли не помочь, а обокрасть.
— Не думала, что сыну настолько плевать на моё здоровье, что он пришлёт тебя, — сказала она вместо приветствия.
Ева вдохнула и попыталась улыбнуться.
— Здравствуйте. Я приехала…
— У тебя что, язык к нёбу прирос? Что не здороваешься? — перебила свекровь, прищурившись. — Сразу видно, какое у тебя воспитание. Позор твоим родителям, что не научили правилам приличия.
Внутри у Евы что-то щёлкнуло, как выключатель. Она вдруг ясно почувствовала: если сейчас промолчит, дальше будет ещё хуже. И не просто хуже — привычнее. А она устала жить в привычном унижении.
Ева поставила чемодан на пол, медленно подняла глаза на свекровь и сказала тихо, но так, что каждое слово легло тяжело:
— А вас, судя по всему, волки воспитывали. Потому что нормальные люди гостю хотя бы дверь открывают без оскала.
Свекровь приоткрыла рот.
— Что ты сказала?..
— То, что услышали, — Ева шагнула в дом, будто это её дом. — И давайте так: если вы правда больны, я помогу. Если вы просто решили снова устроить концерт для сына, то концерт будет недолгим. Я не зритель.
Свекровь ухватилась за стену, словно ей действительно стало плохо.
— Да как ты смеешь… Матвеюшка бы…
— Матвеюшка сейчас на работе, — отрезала Ева. — А у вас, как я вижу, сил хватило дверь распахнуть. Значит, и чайник поставить сил хватит.
— Я больная женщина!
— Тогда тем более чай вам нужен, — Ева прошла на кухню, огляделась. Порядок был показной: на виду чисто, а в углах — залежи. На столе лежали таблетки, аккуратно разложенные, как реквизит. — Где у вас кружки?
Свекровь, кажется, впервые в жизни не знала, что сказать. Она пошла следом, бурча:
— Наглая… бессовестная… сыну голову заморочила…
Ева поставила чайник, открыла шкафчик, достала две кружки. Потом повернулась к свекрови.
— Садитесь. И рассказывайте, что болит.
— Всё болит, — с достоинством сказала та, опускаясь на стул. — Сердце, давление, спина. Я встать нормально не могу.
Ева посмотрела на неё внимательно.
— Хорошо. Тогда завтра вызываем фельдшера. А сегодня вы покажете, где у вас лекарства и где тонометр.
— Мне не нужен фельдшер! — свекровь вспыхнула. — Я сама знаю!
— Вот и отлично, что знаете, — спокойно ответила Ева. — Тогда вы мне всё покажете, а я буду знать, чем вам помогать. Или вы хотите, чтобы я наугад вам таблетки сыпала?
Свекровь скрипнула зубами, но пошла за Евой в комнату. Там, на стенах, висели рамочки с детскими грамотами Матвея, фотографии школьных лет, какие-то выцветшие ленточки. На стуле аккуратно сложены старые вещи, будто это музей, а не дом живого человека.
Ева медленно огляделась.
— Это и есть та самая комната, которую вы Матвею «готовите»? — спросила она.
— Это комната моего сына, — гордо сказала свекровь. — Он здесь должен жить. Тут всё его.
— Вашему сыну скоро сорок, — Ева произнесла это без злости, но твёрдо. — Ему ваши грамоты и мячики уже не нужны. Он взрослый мужчина, у него семья.
— Семья… — свекровь презрительно сморщилась. — Семья — это мать. А ты… ты пришлая.
Ева почувствовала, как в груди поднимается волна, но удержала её.
— Слушайте внимательно. Я буду жить в этой комнате. Потому что мне нужно где-то спать, а не сидеть у вас под боком и слушать, как вы вздыхаете. И ещё: если вы хотите, чтобы я помогала, вы со мной говорите нормально. Без оскорблений. Иначе я разворачиваюсь и уезжаю. Понятно?
Свекровь посмотрела на Еву так, будто впервые увидела в ней человека, а не объект для нападок.
— Ты мне угрожаешь?
— Я обозначаю границы, — ответила Ева. — Угрожали вы мне годами, только словами «сынок, посмотри, какая она». Теперь моя очередь говорить прямо.
Вечером свекровь попыталась вернуться в привычную роль: охала, стонала, просила принести то одно, то другое, и каждый раз добавляла:
— Вот, сын бы не так сделал… сын бы понял… сын бы…
Ева, не повышая голоса, отвечала:
— Сын сейчас не здесь. Здесь я. И делаем так, как удобно и правильно, а не как вам хочется поскандалить.
На следующий день приехал фельдшер — молодой парень с добрыми глазами. Он померил давление, послушал, спросил про боли, посмотрел таблетки и, уходя, сказал Еве тихо в прихожей:
— У неё возрастные штуки, конечно. Но прям чтобы лежачая — нет. Ей бы двигаться больше, питание наладить, и давление контролировать. Только вы аккуратнее, такие люди любят, чтобы вокруг них плясали.
Ева кивнула.
— Я уже заметила.
Когда дверь за фельдшером закрылась, свекровь спросила подозрительно:
— Он что тебе сказал?
— Сказал, что жить будете долго, — Ева посмотрела на неё. — Но если будете вредничать, то ещё и громко.
Свекровь вспыхнула:
— Ты меня оскорбляешь!
— Я вас стимулирую, — спокойно сказала Ева. — Давайте так: сейчас вы моете пол в кухне. Я покажу, как удобнее. И не надо изображать, что вы умираете. Если вам тяжело, делаем паузы. Но делать будем.
— Я больная!
— Тогда будем мыть медленно, — Ева протянула ей швабру. — Вперёд.
Свекровь взяла швабру так, будто это оружие врага.
— Матвею расскажу! Он тебя…
— Расскажете обязательно, — Ева присела на табурет, будто наблюдала тренировку. — И заодно расскажете, что магазины у вас тут есть, деньги у вас есть, а дергаете его, потому что вам скучно. И расскажете, что вы не одинокая, вы ревнивая. Сына делить не хотите.
Свекровь замерла, потом со злостью провела шваброй по полу.
— Ничего ты не понимаешь…
— Я понимаю очень хорошо, — сказала Ева. — Вы хотите, чтобы он был рядом не потому, что вы слабая, а потому, что так удобнее управлять. А я вам мешаю.
Свекровь продолжала мыть, сопела, иногда делала вид, что хватается за спину. Ева не бросалась к ней, не суетилась, только говорила:
— Перерыв. Сели. Воды попили. И дальше.
Вечерами свекровь пыталась взять своё словами, а Ева — спокойствием. Получалось не всегда. Иногда Ева срывалась.
— Да что ты за человек такой! — кричала свекровь однажды, когда Ева отказалась звонить Матвею «прямо сейчас, немедленно». — Он мой сын!
— И мой муж, — ответила Ева, и голос у неё дрогнул. — И я устала быть лишней в собственном браке.
Свекровь вдруг притихла, будто на секунду увидела, что перед ней не только «невестка», а женщина, которая тоже умеет больно чувствовать.
— Он хороший мальчик, — пробормотала она уже тише.
— Он взрослый мужчина, — поправила Ева. — И если вы хотите, чтобы он был счастлив, перестаньте тянуть его на себя.
Дни шли. Не быстро, но ровно. Ева навела порядок в комнате, убрала пыль с рамок, часть старых вещей сложила в коробку. Свекровь ворчала, но уже не так уверенно. Она стала больше двигаться, стала сама ставить чайник, иногда даже приносила Еве чашку — правда, молча, будто стеснялась.
Матвей звонил редко, обычно коротко:
— Ну как вы там?
— Живы, — отвечала Ева.
— Мама как?
— Мама тренируется, — говорила Ева и слышала, как он улыбается в трубку, не понимая, что это не шутка.
Однажды вечером, когда свекровь снова принялась жаловаться, что «сын её бросил», Ева не выдержала и сказала:
— А вы хоть раз спросили, как ему? Как он живёт? Или вам важно только, чтобы он был рядом и выполнял?
Свекровь подняла глаза.
— Он мой. Я его растила.
— Растили, чтобы он жил, а не чтобы он был вашей игрушкой, — ответила Ева.
В ту же ночь Ева долго не могла уснуть. Слушала, как за стеной поскрипывают доски, как где-то в печи щёлкает уголь. Она думала о том, что, возможно, всё это уже не про свекровь. Это про Матвея тоже. Про то, как удобно было не вмешиваться, прятаться за фразой «мама у меня сложная».
Утром Матвей неожиданно не позвонил, как обычно. Ева пожала плечами и пошла на кухню. Свекровь сидела за столом, сложив руки, и смотрела в окно.
— Чего молчишь? — спросила Ева.
— Ничего, — буркнула свекровь. — Снег красиво падает.
— Красиво, — согласилась Ева. — Давайте завтракать. Потом пол домоем в коридоре.
— Опять пол… — простонала свекровь.
— Опять, — кивнула Ева. — Жизнь такая.
Они как раз спорили, сколько воды наливать в ведро, когда во дворе хлопнула калитка. Ева замерла, прислушалась. Шаги по дорожке, стук в дверь.
Свекровь резко оживилась.
— Матвеюшка! — она даже поднялась слишком быстро для «больной».
Ева не пошла открывать сразу. Подошла, посмотрела в глазок. Матвей. Лицо напряжённое, будто он ехал сюда не к матери, а на суд.
Ева открыла дверь.
— Явился? — сказала она без улыбки. — Думала, ты решил меня тут на всю зиму оставить.
Матвей растерянно моргнул.
— Я… я не мог вырваться. Как вы?
— Мы? — Ева обернулась на свекровь, которая уже стояла за её плечом и пыталась сделать страдальческое лицо. — Мы нормально. А вот ты заходи аккуратно, пол мокрый.
— Мокрый? — переспросил Матвей и заглянул в коридор. — Почему мокрый?
— Потому что мы его моем, — спокойно сказала Ева. — Мама у тебя, представь, ходит и моет.
Свекровь тут же возмутилась:
— Она меня заставляет! Издевается!
— Я вас не заставляю, — резко ответила Ева. — Я вам возвращаю нормальную жизнь. А не театральный кружок.
Матвей переводил взгляд с одной на другую, как человек, который случайно попал в чужую ссору и не знает, где выход.
— Ева, ты чего так…
— Подожди, — перебила она. — Постой тут, пол ещё не высох. А я тебе кое-что принесу.
Ева ушла в комнату, где спала, и вернулась с коробкой. Коробка была тяжёлая, набитая старыми вещами. Она сунула её Матвею в руки.
— На, полюбуйся.
Матвей открыл коробку. Там были его детские грамоты, выцветшие фотографии, старый мяч, какие-то игрушки. Он растерянно поднял глаза.
— Ева… а зачем мне это?
— А ты у мамы спроси, — Ева кивнула на свекровь. — Это она тут устроила музей «мой сынок навсегда маленький». Там ещё были мои фотографии, только с нарисованными рогами. Но я их сожгла. Не люблю, когда в доме держат гадости.
Свекровь побледнела.
— Ты рылась в моих вещах!
— Я приводила комнату в порядок, — спокойно ответила Ева. — И да, я всё увидела. И услышала тоже. И хватит.
Матвей медленно повернулся к матери.
— Мама… какие рога? Что за фотографии?
Свекровь подняла подбородок, будто решила идти до конца.
— А что? Я тебя вырастила. Почему я должна отдавать тебя ей? Ты мой и помогать должен только мне. А она в нашей семье лишняя.
Матвей будто получил пощёчину. Он открыл рот, но слов не было.
Ева посмотрела на него прямо.
— Слышал? — спросила она тихо. — Это не «сложная мама». Это человек, который считает меня лишней. А ты годами делал вид, что ничего страшного.
— Ева… — Матвей наконец выдавил. — Я не думал, что всё настолько…
— Конечно, не думал, — Ева усмехнулась. — Тебе было удобно. Ты жил, работал, планы строил, а я должна была терпеть, улыбаться и быть «мудрой». Только я больше не хочу быть мудрой за твой счёт.
Свекровь вмешалась:
— Он мой сын! Я одна! Мне плохо!
Ева резко повернулась к ней:
— Вам не плохо. Вам скучно и обидно, что он вырос. Но это не даёт вам права ломать чужую семью.
Матвей смотрел на них и словно впервые видел обеих по-настоящему. Он опустил коробку на табурет, провёл рукой по лицу.
— Мама… — сказал он глухо. — Ты правда так думаешь? Что Ева лишняя?
Свекровь отвела взгляд.
— Я просто… я боюсь остаться одна.
— Так и скажите, — ответила Ева. — Не «она лишняя», а «мне страшно». Тогда с вами можно говорить.
Матвей поднял глаза на Еву.
— Почему ты мне не говорила, что так тяжело?
Ева медленно выдохнула.
— Я говорила. Только ты слышал так, как тебе удобно. А теперь слушай внимательно. Я уезжаю домой. Сейчас.
Матвей шагнул вперёд.
— Подожди. Давай поговорим.
— Мы и так говорим, — Ева сунула руку в карман его куртки, вытащила ключи от машины. Он даже не сопротивлялся, просто стоял, оглушённый. — Это я возьму и поеду. А ты посиди здесь и реши, кем ты хочешь быть. Мужем или вечным маменькиным сыном.
Свекровь вскрикнула:
— Матвеюшка, не отпускай её! Она тебя против меня…
Матвей вдруг повернулся к матери, и в голосе его впервые появилась жёсткость.
— Хватит, мама. Просто хватит.
Ева вышла на крыльцо. Мороз щипнул щёки, снег скрипнул под ботинками. Она села в машину и поехала, не оборачиваясь, только один раз сжала руль так сильно, что пальцы побелели.
Матвей вернулся домой поздно вечером. Он вошёл тихо, как человек, который боится спугнуть чужую решимость. Ева сидела на кухне, перед ней стояла чашка чая. Какао она так и не сварила — не хотелось.
Матвей снял куртку, постоял, потом сказал:
— Я ехал автобусом. Машину ты забрала… и правильно.
Ева молча смотрела на него.
— Я говорил с мамой, — продолжил он. — Долго. Она… она призналась, что перегибала. Не извинилась, нет. Но… поняла, что может потерять меня окончательно. А я понял, что могу потерять тебя.
Ева подняла брови.
— И?
Матвей сел напротив, положил руки на стол.
— Я хочу быть твоим мужем. Не между вами, не «и вашим, и нашим». Твоим. Я не оправдываю себя, но я правда не видел, насколько она тебя давит. Я привык, что она такая… и думал, ты справишься.
— Я справилась, — тихо сказала Ева. — Только цена у этого «справилась» слишком высокая.
— Я буду иначе, — Матвей говорил торопливо, будто боялся, что слова не успеют. — Мы установим правила. Она не приезжает без предупреждения. Не лезет в наш дом. Не говорит о тебе гадости. И ещё… я буду ездить к ней сам, но не по первому звонку. По договорённости. Ей нужна не жертва, а порядок.
Ева посмотрела в окно. Снег всё так же кружился, как утром, только теперь он казался не сказкой, а проверкой на прочность.
— А если она сорвётся? — спросила Ева.
Матвей кивнул, будто был готов к этому вопросу.
— Тогда я уйду. Не от тебя, — поспешно добавил он. — От её манипуляций. Я могу любить мать и не позволять ей разрушать мою семью. Я это сегодня понял.
Ева молчала, потом встала, достала из шкафа банку какао и поставила на стол.
— Ладно, — сказала она. — Давай начнём с малого. Хочешь какао?
Матвей посмотрел на банку, потом на Еву и вдруг улыбнулся виновато и по-настоящему.
— Очень хочу. И прости меня.
Ева поставила турку, налила молока, помешала. Запах шоколада быстро заполнил кухню, и от этого стало немного теплее, как будто в доме появился смысл, который не хочется отдавать никому.
Телефон Матвея зазвонил, и он вздрогнул. На экране было «мама». Он посмотрел на Еву, потом нажал на ответ и включил громкую связь.
— Сынок… — голос свекрови был осторожным, непривычно тихим. — Ты доехал?
— Доехал, — ровно ответил Матвей. — Мама, мы с тобой договорились. Не начинай.
Пауза.
— Я… я просто хотела спросить, — свекровь запнулась. — Ева… она не обиделась сильно?
Ева подняла глаза на Матвея. Он смотрел на телефон так, будто учился заново говорить.
— Она обиделась, — честно сказал Матвей. — И ты знаешь, почему. Если ты хочешь, чтобы я приезжал, чтобы я помогал, ты будешь уважать мою жену. Это не обсуждается.
Снова пауза, потом тяжёлый вздох.
— Ладно, — выдавила свекровь. — Я поняла.
Ева, не беря трубку, сказала достаточно громко:
— И ещё. Если вам нужна помощь, просите нормально. Без спектаклей.
Свекровь, кажется, хотела возмутиться, но вместо этого пробормотала:
— Хорошо… Ева.
Матвей выключил звонок и посмотрел на жену, как на человека, который только что совершил невозможное.
— Ты слышала? — спросил он.
— Слышала, — ответила Ева и поставила перед ним чашку. — Только не радуйся раньше времени. Она умеет быть разной.
Матвей кивнул.
— А я буду другим, — сказал он и взял чашку обеими руками, будто грелся не какао, а шансом всё исправить.
Ева смотрела на него и думала: иногда, чтобы тебя наконец услышали, приходится говорить не красиво, а честно. И пусть это звучит грубо — зато перестаёшь быть пустым местом.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!