Гречневые берега
Удар был не сильным. Не таким, чтобы сбить с ног или оставить синяк. Но он прозвучал на кухне тихой пятиэтажки с леденящей душу отчетливостью. Словно хлопнула дверь в пустой квартире. Света лишь мотнула головой, отстраняясь, и прижала ладонь к горящей щеке. Не больно. Унизительно.
Мама сказала, что ты много денег тратишь на еду. Теперь будешь жрать только гречку! — Артем стоял перед ней, и в его расширенных зрачках читалась не злоба, а какая-то торжествующая, почти детская убежденность. Он не был монстром. Он был сыном. Исполнительным и послушным.
Мама сказала. Эти два слова стали новым законом их дома ровно три месяца назад, когда свекровь, Тамара Петровна, овдовев, «временно» переехала к ним в однокомнатную квартиру. Временное пребывание быстро обрело черты перманентной оккупации.
За первым ударом последовал второй, финансовый.
Мама сказала, что карта зарплатная теперь будет у нее, — Артем протянул руку, ожидая. — А тебе будет выдавать понемногу. На самое необходимое.
Света молча вытащила из кошелька сине-белую карточку. Ее карту. Ее зарплату, которую она зарабатывала, просиживая дни за скучными отчетами в бухгалтерии небольшой фирмы. Она не сопротивлялась. Шок и апатия сковали ее, как паралич. Сопротивление требовало сил, а их после полугода непрерывной критики, экономии на всем и тотального контроля не осталось. Тамара Петровна наблюдала за этой сценой, сидя на их же диване, и вязала очередной нелепый чехол на табуретку. Ее тонкие губы были поджаты в ниточку самоудовлетворения.
Так началась гречневая эра.
Гречка на завтрак. Гречка на обед, которую Света брала с собой в контейнере, стыдливо пряча от коллег. Гречка на ужин, иногда с луком, если «мама разрешала». Продукты теперь закупала Тамара Петровна, строго по списку, составленному после изучения цен в ближайшем дисконтере. Яблоки были слишком дороги, кефир — роскошью, а про сыр или хороший шоколад Света даже не смела мечтать. Деньги «на самое необходимое» выдавались раз в неделю, мелкими купюрами, с обязательным отчетом. Чек за дешевую помаду вызвал скандал на три часа.
Квартира превратилась в тюрьму с обоями в мелкий цветочек и запахом тления. Артем, некогда мягкий и нерешительный, стал солдатом материнского режима. Он проверял сумку жены, когда та возвращалась с работы, боясь, не пронесла ли она «контрабанды» — булочки или йогурта. Он с воодушевлением рассказывал, как мама научила его экономить на коммуналке, выключая свет даже в туалете. Он перестал быть мужем. Он стал надзирателем.
Сами обедали и ужинали в местном кофе.Я об этом не знала.Думала что они едят как и я одну гречку.
Единственным светлым пятном, оазисом, стала Ира, новая коллега. Бойкая, яркая, с неистребимым чувством юмора. Она одна заметила бледность и потухший взгляд Светы. Сначала поделилась бутербродом. Потом пригласила в кафе после работы.
Я не могу, — прошептала Света в первый раз, глотая слюну от запаха свежесваренного кофе. — У меня… нет денег.
Я угощаю, — отрезала Ира. — Не спорь.
Именно Ира, выслушав сбивчивый, прерывающийся стыдом рассказ, не стала причитать и жалеть. Она схватила Свету за руку, повела в салон, и через два часа Света смотрела на свое отражение с короткой, как у мальчишки, стрижкой цвета спелой пшеницы. Это был акт тихого, отчаянного бунта. Под волосами она прятала уши. Теперь прятать было нечего.
Твоя крепость — ты сама, — сказала Ира. — Или ты ее командир, или в ней уже поселился враг.
Возвращение домой в тот день было похоже на взрыв. Тамара Петровна всплеснула руками, завопила о проститутках и позоре. Артем молчал, сжав кулаки, но в его глазах Света впервые за долгое время увидела не самодовольство, а замешательство. Она стала другой. Чужой. И это его пугало.
Но даже этот бунт не сломил систему. Гречка продолжалась. Контроль ужесточился. Ей перестали выдавать наличные, объяснив, что «мама купит все сама». Света чувствовала, как медленно, день за днем, превращается в призрак. В тихую, послушную тень, чей удел — варить крупу и молча терпеть.
И вот однажды субботним днем Тамара Петровна объявила, что они с сыном идут в новую кофейню в центре. «По акции, — пояснила она, — маленький эспрессо всего за восемьдесят рублей. Надо культурно развиваться».
Они вернулись домой ближе к вечеру. Артем вставил ключ в замок с привычным, уставшим видом. В прихожей пахло по-другому. Не затхлостью и старой едой, а чем-то… свежим. Цитрусовым и чистотой.
Первой пронзительный, нечеловеческий визг издала Тамара Петровна. Артем, шагнув в гостиную, замер, словкнул, и из его горла вырвалось нечто среднее между кашлем и хриплым воплем.
Их ждал сюрприз.
Практически вся мебель — старый диван, кресла, банкетки, засиженные чехлами — исчезла. Вместо нее в центре комнаты, на только что вымытом паркете, горкой лежали вещи: одежда Артема и Тамары Петровны, ее вязальные принадлежности, его коллекция дешевых моделек машинок, связки старых журналов, коробки с безделушками. Все это было аккуратно, даже с каким-то изяществом сложено в подобие пирамиды. На самой вершине, как шпиль, красовалась пачка гречки, обернутая алой лентой-бантом.
Стены, освобожденные от ковров и фотографий, сияли свежей белой краской. На одной из них, огромными, веселыми буквами, кто-то вывел баллончиком: «ВЫЕЗДНАЯ СТОРОНА. ПРИЯТНОГО АППЕТИТА».
Окно было распахнуто настежь. От него тянулись к пирамиде грязные следы ботинок. На подоконнике стояла пустая банка из-под краски с кисточкой внутри и лежала записка. Артем, с трясущимися руками, поднял ее.
«Аренда оплачена до конца месяца. Ключ у консьержки. Гречку оставила — вам пригодится. Не ищите. Я уже на своем берегу. С.».
Он прочитал ее вслух, сбивчиво, голосом, в котором бушевали ярость, непонимание и первобытный ужас. Они чуть не поперхнулись от злости. Тамара Петровна, багровея, захлебывалась, тыча пальцем в пирамиду из своего добра.
— Она… она это… смеется?! Она все продала! Выбросила! Ворона! Побирушка! Полицию! Сейчас же вызову полицию!
Но полиция, как выяснилось, была уже в курсе. По крайней мере, участковый, устало позвонивший через полчаса, пояснил, что «вопрос имущественный, гражданско-правовой, разбирайтесь сами». Квартира была оформлена на Свету, ей же принадлежала и исчезнувшая мебель,купленная на ее деньги. Об этом любезно напомнила вторая записка, приклеенная к холодильнику, рядом с пустым местом, где раньше висел магнит с фото их свадьбы.
А потом Артем попытался позвонить на ее работу. Ему ответила вежливая девушка из отдела кадров и сообщила, что Светлана Владимировна неделю назад уволилась по собственному желанию, забрав все расчеты. Он позвонил ее родителям в другой город. Ее мама, всегда тихая и уступчивая, сказала холодно и четко: «Дочь не хочет с вами разговаривать. Все вопросы к юристу, он свяжется». И положила трубку.
Пирамида из их старой жизни возвышалась посреди белой, пустой комнаты, освещенная заходящим солнцем. Этот абсурдный памятник их власти, их контролю, их гречке. Сюрприз удался на славу.
В ту ночь они сидели на полу, на единственном оставленном им одеяле, и слушали, как в пустой квартире гуляет ветер. Гречка на вершине пирамиды казалась насмешкой титанического масштаба. Они планировали, кричали, строили планы мести, звонили знакомым. Но с каждым часом реальность давила все сильнее. У них не было денег (карта Светы, разумеется, была заблокирована), почти не было вещей, не было даже крова, чтобы лечь. У них была только квартира, пахнущая краской и свободой, которой они не понимали и которая их теперь пугала до оцепенения.
А Света в это время стояла на открытом балконе небольшой, но светлой студии, которую сняла на первые месяцы вперед, благодаря подруги.Ветер трепал ее короткие волосы. В руке она сжимала чашку невероятно дорогого, ароматного какао с зефиром. Вкус был божественным. Она смотрела на огни ночного города, на реку, разделяющую его на два берега, и думала о том, что по ту сторону воды, в прошлой жизни, двое взрослых людей, возможно, впервые за долгие годы, остались наедине. Без ее тихого присутствия, без ее жертвенности, без ее гречки. Им предстояло выяснять, кто они друг для друга — мать и сын, или просто сообщники, потерявшие своего общего заложника.
Она сделала глоток сладкого, обжигающего напитка. Она была голодна, но не за гречку. Она была свободна. И это был только первый ужин на ее новом берегу.