I. Траншея
Марина вышла на крыльцо, кутаясь в вязаную кофту. Утро было прохладным, пахло сырой землей и прелыми листьями. Она сделала глоток кофе, надеясь на тишину, но тишины не было.
Вдоль межи, разделяющей их участки, ритмично и глухо стучала лопата.
Геннадий копал. Он вгрызался в землю с ожесточением, будто объявлял войну одуванчикам и суглинку. Его спина в выцветшей энцефалитке была напряжена, движения — резки.
— Гена, ты клад ищешь? — спросила Марина, стараясь, чтобы голос звучал легко.
Он даже не разогнулся. Выбросил ком земли в сторону, вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Забор, Марин.
— Забор? — она поставила чашку на перила. — Зачем? Мы же пятнадцать лет так жили. Сетка-рабица местами, и та провисла. Кому она мешала?
— Времена меняются, — буркнул он, снова вонзая штык в землю. — Порядок нужен. Границы. А то ходим друг к другу, как... как проходной двор.
Марина посмотрела на узкую тропинку между их кустами смородины, по которой они раньше передавали друг другу то кабачки, то соль. «Проходной двор»... Она вдруг отчетливо увидела не его злость, а его страх. Этот забор был не от воров. Он был от пустоты.
II. Серый лист
Марина знала эту землю наизусть. Пятнадцать лет назад она приехала сюда разбитой после развода, и этот сад её вылечил. Здесь выросла дочь, здесь каждый куст крыжовника имел имя. Дача была её коконом, убежищем от шумного города, который с годами стал казаться ей слишком быстрым и равнодушным.
Геннадий появился три года назад. Купил соседний участок после смерти жены, сказав тогда коротко: «Хочу с чистого листа». Но «чистый» у него получился серым. Он всё делал правильно: грядки по линейке, газон под ноль, дом обшит сайдингом — ни щелочки. Но жизни в этом не было. Он не здоровался первым, на вопросы отвечал кивком, а вечером сидел в темноте на веранде, и только огонёк сигареты выдавал его присутствие.
Два одиночества на шести сотках. Только она заполнила своё одиночество цветами, а он решил залить своё бетоном.
III. Противостояние
На следующий день Марина вышла в сад не с лейкой, а с лопатой.
Встала ровно напротив того места, где копал Геннадий. Молча вонзила лезвие в землю.
Геннадий остановился. Оперся на черенок, прищурился:
— Это ты чего удумала?
— Помогаю, — спокойно ответила она, откидывая землю. — Раз уж тебе так приспичило отгородиться, давай быстрее закончим. А то смотреть больно, как ты мучаешься.
— Я не мучаюсь, — огрызнулся он. — Я порядок навожу.
— Ну вот и будем наводить вместе.
Он хмыкнул, но прогонять не стал. Так они и копали — молча, с двух сторон, навстречу друг другу. Странная это была работа. Чем глубже становилась траншея, тем тяжелее висело между ними напряжение.
Через неделю привезли доски. Высокие, двухметровые. Глухой частокол.
Вечером Геннадий вышел, похлопал по штабелю рукой:
— Вот. Завтра столбы ставить буду. Фундаментально будет. Как за каменной стеной.
Марина подошла к меже.
— Гена, — тихо спросила она. — А если мы просто договоримся? Без стены? Без траншеи?
— О чем договариваться?
— О том, что никто к тебе без спроса не полезет. Неужели тебе мало четырех стен в доме? Ты и здесь хочешь в коробке сидеть?
— Порядок — это когда всё четко, — упрямо повторил он, но глаза отвел. — Моё — здесь, твоё — там.
— А если порядок — это не когда раздельно, а когда по-людски? Когда уважают, а не прячутся?
Геннадий замер. Постоял, глядя на свои доски, потом махнул рукой и ушел в дом, не ответив.
IV. Ночной разговор
Этой ночью была полная луна. Свет заливал сад, делая тени резкими и черными. Марина не могла уснуть. Ей казалось, что эта траншея проходит не по земле, а прямо по её сердцу.
Она услышала звук. Тихий, сдавленный, похожий на скулеж побитой собаки.
Марина накинула шаль и вышла. Геннадий сидел на перевернутом ведре у края траншеи. Плечи его вздрагивали. Он не плакал навзрыд, это были сухие, злые мужские слезы отчаяния.
Марина подошла бесшумно, села на траву рядом. Не касаясь, просто рядом.
— Тошно? — спросила она.
Он вздрогнул, быстро вытер лицо рукавом. Хотел огрызнуться, встать, уйти, но сил не было.
— Тошно, Марин, — прохрипел он. — Вроде всё делаю, строю, копаю... А внутри — дыра. Думал, закроюсь — легче станет. Что никто не увидит, как я тут... один.
— Я вижу, — просто сказала она. — Я тоже одна, Гена. Дочь звонит раз в неделю, внуки только на каникулах. Вечерами хоть на луну вой.
Он повернул к ней голову. В лунном свете его лицо казалось старым и беззащитным. Вся его суровость, вся эта броня из «порядка» рассыпалась.
— Я боюсь, что всё изменится, — признался он шепотом. — Что люди стали чужими. Что никому верить нельзя.
— И я боюсь. Но если мы сейчас поставим этот забор, мы точно сойдем с ума. Каждый в своей коробке. Может, не надо?
Они долго молчали. Шумели яблони, где-то далеко лаяла собака.
— А как же... без забора? — неуверенно спросил он. — Как же границы?
— А давай просто будем рядом? — предложила она. — Если тебе плохо — ты мне крикни. Если мне — я тебе. Это и будет наша граница. Граница, через которую слышно.
V. Живая изгородь
Траншею засыпали два дня. Геннадий работал молча, но уже без той злой одержимости. Доски он продал соседу с конца улицы.
— Что вместо них? — спросил он, разравнивая землю граблями.
— Боярышник, — сказала Марина. — У меня саженцы есть. Колючий, плотный. И защита, и птицам ягоды, и цветет красиво. Живое оно, Гена. Расти будет.
Прошло три года. Боярышник поднялся по пояс — густой, зеленый. Он обозначал границу, но не резал пространство. Воздух гулял свободно.
Однажды теплым августовским вечером Марина сидела на крыльце, перебирая ягоды. Калитка скрипнула. Вошел Геннадий. В руках он торжественно нес пузатый, начищенный до блеска электрический самовар, а под мышкой — пакет с пряниками.
— Я тут подумал... — он смущенно кашлянул. — Чего розетки зря жечь по отдельности? Давай чай пить. Вместе.
Марина улыбнулась и сдвинула миску с ягодами, освобождая место на столе.
— Давай. Розетка у меня на веранде есть.
Они сидели, пили чай с мятой, смотрели, как солнце садится за верхушки их общего теперь боярышника. Забора не было. Но было что-то куда более прочное и надежное — понимание того, что за этой невидимой чертой есть человек, который услышит, если ты позовешь.