Весь вечер меня преследовал едва уловимый запах окислившегося металла и пластика, тонкая горьковатая нотка, которая всплывала всякий раз, когда я проходил мимо столика у кровати. Привычный белый кубик видеоняни с его мягким голубым свечением индикатора выглядел невинно, как и всегда. Но батарея, новая, с недельной зарядкой, садилась теперь за сутки, а не за пять дней, как раньше. Я списывал это на обновление прошивки, пока в четверг, ворочаясь в полузабытьи, не уловил едва слышный, высокочастотный писк – не из динамика, а изнутри корпуса, будто там жужжал крошечный, невидимый цикад.Алина спала, повернувшись к стене, её дыхание было ровным и глубоким. Я взял устройство в руки. Оно было чуть теплее, чем должен быть просто работающий прибор. Решение пришло внезапно, как вспышка: не с завтрашнего утра, не когда куплю новое, а сейчас. В тишине ночи, под светом настольной лампы в гостиной, где-то между прошлым и будущим.Отвертка с крестообразным жалом нашлась в ящике с инструментами. Четыре винта на днище открутились с лёгким сопротивлением. Внутри всё выглядело знакомо по схемам из интернета: плата, аккумулятор, объектив. Но там, где должен был быть лишь пустой участок текстолита, примостилась крохотная, тоньше ногтя, дополнительная плата, припаянная тончайшими проводами к контактам питания и передачи данных. Она не значилась ни в одной спецификации. На её чёрной поверхности красным светился крошечный светодиод, мерцающий в такт тому самому писку.Мои пальцы вспотели. Я отцепил основную плату, и взгляд упал на чип, прикрытый наклейкой с логотипом незнакомой компании. Смартфон в руках дрожал. Я сфотографировал маркировку, загуглил. Это был передатчик с автономным сетевым модулем. Не просто передатчик. Шлюз.Следующие два часа растворились в цифровом тумане. Через терминал на ноутбуке, с помощью подсказок с форумов для параноидальных гиков, я пробился к логам скрытого соединения. Оно не зашифровано. Наивность или наглость? Поток данных уходил не в облако производителя, а на статический IP-адрес в локальной сети нашего же провайдера. Соседний дом. Буквально через дорогу, в нашем же жилом комплексе.Рассвет застал меня у окна, с чашкой остывшего коffee. Я смотрел на фасад дома напротив, подсчитывая этажи по расположению балконов. Адрес указывал на подъезд два, квартира на пятом этаже, окна которой выходили прямо на наши. В одной из них горел свет.Я не сказал Алине ничего. Она, со счастливой усталостью на лице, собиралась на работу, целуя меня в щеку. «Ты чего такой бледный? Не заболел?» – «Не выспался, – мой голос прозвучал хрипло. – Компьютер завис, пришлось возиться».Дверь закрылась. Тишина в квартире стала густой, звонкой. Я взял видеоняню, положил её в карман куртки, почувствовав её вес, как вес пистолета. Вышел.Дорога до соседнего подъезда заняла три минуты. Лифт поднимался медленно, с металлическим скрежетом. Пятый этаж. Длинный коридор с одинаковыми дверями. Я остановился перед нужной. За дверью – тишина. Я поднял руку и постучал. Звук был сухим, гулким, как выстрел в тире.Сначала – ничего. Потом шаги. Медленные, тяжёлые. Замок щёлкнул, дверь открылась нешироко, на цепочке.Мужчина. Лет сорока пяти, с утомлённым, небритым лицом и глубокими тенями под глазами. Он был в помятой домашней футболке. И в этот момент меня ударило не страхом, а странным, леденящим чувством дежавю. Я видел это лицо. Не в жизни, нет. На фотографии. Старой, потрёпанной, которую Алина однажды, в начале наших отношений, вынула из заветной коробки и тут же спрятала, сжав губы. «Мой первый муж, – сказала она тогда, отводя взгляд. – Он погиб. Давно. В аварии».Он не погиб. Он стоял передо мной, и в его глазах, тусклых и усталых, мелькнуло не удивление, а что-то вроде горького, давно ожидаемого понимания.«Вам чего?» – его голос был низким, сиплым от недосыпа или чего-то ещё.Я не смог вымолвить ни слова. Всё, что я планировал сказать – обвинения, угрозы, вопросы – застряло комом в горле. Мой взгляд, помимо моей воли, проскользнул в щель между дверью и косяком, вглубь квартиры.За его спиной была полутьма, нарушаемая лишь мерцанием нескольких мониторов, установленных на большом столе. На экранах – вид сверху на разные помещения. Кухня с чашкой на столе. Пустая детская. И самый большой монитор, в центре. На нём в высоком разрешении, в реальном времени, была наша спальня. Наша кровать с неубранным одеялом, прикроватная тумбочка с моей книгой, коврик, на который утром падал солнечный свет. Это был вид с того самого кубика. С моей стороны зеркала.Он заметил мой взгляд. Не стал пытаться закрыть дверь. Медленно, почти церемонно, снял цепочку. Дверь распахнулась.«Заходи, – произнёс он. – Думал, ты появишься раньше».Я переступил порог. Воздух в квартире был спёртым, пахнущим пылью, старой электроникой и несвежим кофе. Он закрыл дверь и прошёл к мониторам, опустился в кресло. Его поза была сгорбленной, безнадёжной.«Как?..» – выдавил я.«Как выжил? – он усмехнулся, не оборачиваясь. – Не выжил. Я для неё мёртв. Так ей было легче. Начать всё с чистого листа. С тобой». Он повернул голову, и его глаза, полные невыносимой усталости, встретились с моими. «Авария была. Я действительно долго лежал в коме. А когда очнулся… она уже подала на развод. Через суд. Потеряла, мол, всякую надежду. Получила своё. И ушла. А мне… мне осталось только это».Он кивнул на экраны. На нашу спальню, где сейчас, я знал, никого не было. Картина была пустынной и от этого ещё более чудовищной.«Зачем?» – прошептал я. Гнев начал пробиваться сквозь оцепенение, горячими волнами.«Чтобы видеть, – просто сказал он. – Чтобы знать, что она жива. Что она… счастлива. Или делает вид». Он потёр ладонью лицо. «Это единственная ниточка. Я не маньяк. Я не сохраняю записи. Я просто… смотрю. Иногда. Чтобы удостовериться, что с ней всё в порядке».«Это больно», – сказал я, и это было единственное, что пришло в голову.«Да, – согласился он. – Невыносимо больно. Но отключить – ещё больнее. Это как отрезать последнюю часть себя. Ту, что ещё дышит».Я подошёл ближе. На столе, среди проводов, валялась открытая пачка дешёвых сигарет, пустая банка из-под энергетика. И в рамке под настольной лампой – та самая, чуть более свежая фотография. Они оба, моложе, Алина улыбается в камеру, а он смотрит на неё с обожанием, которого хватило бы на три жизни. Такого взгляда я у неё никогда не видел.«Она думает, что ты умер, – сказал я, и слова звучали как приговор. – Она оплакала тебя. Перевернула страницу».«А я – нет, – тихо ответил он. – Страница залипла. И я застрял между строк».Я вынул из кармана видеоняню, положил её на стол рядом с клавиатурой. Белый кубик выглядел здесь чужим, циничным артефактом.«Убирай это, – сказал я. Голос не дрожал. – Сегодня. Или я пойду в полицию. И ей всё расскажу».Он долго смотрел на устройство, потом медленно кивнул.«Ты её любишь?» – спросил он вдруг, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а просьба.«Да».«Тогда береги её, – он отвёл взгляд обратно на монитор. – Лучше, чем я».Я повернулся и пошёл к выходу. Рука уже легла на ручку, когда он сказал, не повышая голоса:«Она храпит, когда очень устаёт. Почти неслышно. Как кошка. И всегда поворачивается на левый бок, чтобы уснуть. Даже если засыпает на правом».Я замер. Эти детали были мельче пылинок, но от каждой из них в груди разливалась ледяная тошнота. Они были подлинными. Моими. И его.«Убирай всё», – повторил я, уже не в силах сказать что-либо ещё, и вышел, захлопнув дверь.На улице било в лицо холодное осеннее солнце. Я шёл домой, и мир вокруг – шум машин, голоса, ветер – казался плоской, ненастоящей декорацией. Ключ повернулся в замке. Я вошёл в квартиру, в нашу тишину, в наш запах – кофе, её духов, свежего белья.Я подошёл к столику у кровати. Место, где стояла няня, было пустым. Пыль ещё не успела лечь ровным слоем, остался лёгкий квадратный след. Я сел на край кровати и уставился на эту пустоту. На зеркало шкафа-купе, в котором отражалась наша комната. Наш уют. Наше убежище.Теперь я знал, что убежища не существует. Есть только стены, а за ними – другие стены, и в их щелях могут прятаться призраки, которые не хотят или не могут исчезнуть. И я не знал, что страшнее: его взгляд, прилипший к экрану, или моё новое знание. Знание, что у нашего счастья был свидетель. Молчаливый, бессильный и навсегда потерянный, но всё ещё живой. И теперь часть этой тяжести, этого немого наблюдения, легла и на меня. Я смотрел в зеркало и видел уже не просто комнату, а кадр. И где-то глубоко внутри, в самой тёмной и стыдной части сознания, возник вопрос: а если я тоже однажды окажусь по ту сторону стекла?