Запах свежей краски всё ещё висел в воздухе, едкий и чужеродный. Я осторожно переставлял коробки с книгами в кабинете, стараясь не испачкать свежие стены. Ремонт подходил к концу, и завтра сюда должны были привезти новый диван, который Алёна выбирала так долго и восторженно. Я уже мысленно представлял, как мы будем пить здесь кофе по утрам, глядя на просыпающийся город из этих огромных окон. И в этот момент из соседней спальни донёсся её голос. Чёткий, размеренный, не такой, каким она говорит со мной. В нём была странная, отрепетированная убедительность.
Я замер, невольно прислушиваясь. Слова были неразборчивы, но интонация... Это была интонация человека, который готовится к трудному разговору. Я сделал шаг к приоткрытой двери. Зеркало в нашей спальне висело как раз напротив, и в его отражении я увидел её. Алёна стояла, выпрямив плечи, держа в руках... мой старый дорожный термос. Она смотрела на своё отражение не как на себя, а как на собеседника.
«Я прекрасно понимаю твоё состояние, – произнесла она ровным, почти сочувствующим голосом, глядя в глаза своему зеркальному двойнику. – Но ты должен посмотреть правде в глаза. Мы слишком разные. Эти годы... они были ошибкой с самого начала. Просто нам обоим не хватило смелости это признать».
Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Я прислонился к косяку, чтобы не упасть. Рука сама потянулась к нагрудному карману, где лежало кольцо — маленькая бархатная коробочка, которую я купил три дня назад, собираясь сделать предложение здесь, в нашем новом, почти готовом гнезде. Я затаил дыхание.
«Я не хочу тебя обвинять, – продолжала Алёна, слегка покачивая термос в руке, будто отрабатывая жест. – Видишь ли, жизнь дала мне шанс всё переосмыслить, пока тебя не было. И я поняла... мне нужен другой путь. Без тебя». Она сделала паузу, отвела глаза, затем снова собралась с духом, подняв подбородок. «Твои вещи я сложила. Ты можешь за ними завтра. Я буду на работе».
Она говорила «ты», но каждое слово было адресовано мне. Это была речь. Речь для моего «внезапного ухода», который, оказывается, не будет внезапным для неё. Я увидел, как её взгляд скользнул в сторону экрана телефона, лежащего на туалетном столике. На нём горело уведомление. Имя я не разобрал, но смайлик-подмигивание был отчётливо виден даже с моего расстояния.
Я отступил назад, в полумрак кабинета, загороженный коробками. Звук собственного сердцебиения заглушал шум улицы. Я сжал бархатную коробочку в кулаке так, что замшевый материал впился в кожу. Запах краски внезапно стал невыносимым, вызывая тошноту.
Алёна в спальне замолчала. Потом я услышал её лёгкий смешок — смущённый, довольный. Она что-то быстро напечатала в ответ. Затем её шаги направились к выходу из спальни. Я инстинктивно присел за коробку, делая вид, что разбираю папки. Она появилась в дверях, сияющая. На её лице не было и тени той сосредоточенной, почти суровой решимости, которую я видел минуту назад.
«Дорогой, как продвигается? – голос её был тёплым и привычным. – Я сбегаю в магазин, нужно кое-что к ужину. Ты же останешься?»
Я поднял на неё глаза. Искал в её взгляде фальшь, намёк, знак. Но виделась лишь лёгкая усталость от хлопот и обычная ласка. Она была потрясающей актрисой. Или же я был просто слепцом, который годами не видел, что играет в спектакле, где давно прописана его уходная реплика.
«Да, – хрипло ответил я. – Я останусь».
Она кивнула, улыбнулась снова и, напевая что-то под нос, скрылась в коридоре. Скоро хлопнула входная дверь. Тишина в квартире стала густой и тяжёлой, как вода. Я медленно поднялся, прошёл в спальню. Моё отражение в том самом зеркале было бледным и размытым. На туалетном столике лежал термос. Я взял его в руки. Он был холодным. Пустым. Просто реквизитом.
Я вернулся в кабинет, подошёл к окну. Через минуту увидел, как Алёна вышла из подъезда. Она шла лёгкой, пружинистой походкой, достала телефон, и на её лице расцвела та самая улыбка, которую я когда-то считал предназначенной только мне. Она что-то сказала в микрофон, и её плечи вздрогнули от смеха.
Бархатная коробочка всё ещё была зажата в моей руке. Я разжал пальцы. Кольцо внутри блеснуло тусклым светом пасмурного дня. Я долго смотрел на него, потом на пустую коробку из-под пиццы, валявшуюся у стены, на одинокую запонку, закатившуюся под батарею — на следы нашей общей, неаккуратной жизни.
Затем я осторожно положил коробочку на подоконник, рядом с банкой краски и кистями. Я больше не слышал сердцебиения. Была только странная, леденящая ясность. Я открыл шкаф, достал свой старый походный рюкзак. Он пах пылью и прошлогодним дождём. Я начал методично складывать в него вещи. Не те, что она для меня приготовила, а те, что были по-настоящему моими: потрёпанный блокнот, фляжку, свитер, который она всегда называла безвкусным. Я делал это тихо, без суеты, будто собирался в короткую командировку, из которой уже не было необходимости возвращаться к ужину.