Ощущение, будто меня ударили чем-то мягким и тяжёлым в самое подреберье, возникло ещё на тротуаре, за секунду до того, как я зашёл в «Базилиум». Оно было физическим и неуловимым одновременно, как внезапный приступ тошноты. Витрина кафе, запотевшая от контраста уличной прохлады и внутреннего тепла, искажала очертания. Но я узнал её волосы – этот медный отблеск под светом софитов, – даже сквозь матовое стекло. Узнал её смех, который пробивался сквозь приоткрытую дверь тонким, чуть хрипловатым звуком. Этим смехом она не смеялась со мной уже, наверное, месяца два. Потом я увидел мужчину. Он сидел напротив, откинувшись на спинку кресла, и жестикулировал, рассказывая что-то увлекательное. Его рука лежала на столе в нескольких сантиметрах от её руки. Не касаясь. Но пространство между ними казалось заряженным, живым.
Я толкнул дверь. Звонок мелодично звякнул над головой. Запах свежемолотого кофе, корицы и влажной шерсти – кто-то из посетителей снял мокрое пальто – ударил в нос. Она взглянула на звук, и её лицо, за секунду до того расслабленное и одушевлённое, совершило сложную гимнастику. Удивление, замешательство, быстрая-быстрая паника, спрятанная в глубине зрачков, и наконец – натянутая, слишком яркая улыбка. «Андрей! – крикнула она, и её голос прозвучал неестественно высоко. – Иди к нам!» Я подошёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках глухим стуком. Она метнула взгляд на своего спутника, потом снова на меня. «Знакомься, это Сергей. Мы… мы старые друзья. Учились вместе в институте. Серёж, это Андрей, мой…»
Она запнулась, будто подбирала слово. Мужчина, Сергей, встал и протянул руку. У него была крепкая, сухая ладонь и прямой, оценивающий взгляд. «Очень приятно, – сказал он без тени смущения. – Аня много о тебе рассказывала». Он солгал. Я это понял сразу. Она не рассказывала ему обо мне. Не в том тоне, каким он это произнёс. Я кивнул, борясь с желанием вывернуть руку этому «Серёже» из его уверенной хватки. «Приятно, – выдавил я и сел на свободный стул рядом с Аней. На столе стояли три пустые кофейные чашки с коричневыми разводами на дне и одна полная, перед Сергеем. Значит, они здесь уже давно. Официантка, словно чувствуя ледяную волну, исходящую от нашего стола, медлила с приближением.
«Я как раз проходил мимо, – сказал я, снимая перчатки. Они прилипли к влажным ладоням. – Решил зайти за тобой. Ты писала, что закончишь дела к пяти». Аня кивнула слишком быстро. «Да, да, как раз уже заканчивали. Сергей неожиданно приехал в командировку, связался, мы и решили вспомнить старые времена». Она потянулась к высокой стеклянной колбе с водой, чтобы налить себе. Рука с графином дрожала. Совсем чуть-чуть, микроскопическая вибрация, но вода в стакане колыхнулась, и несколько капель упали на скатерть, оставили тёмные круглые пятна. Она поставила графин, будто он весил центнер, и быстрым движением прикрыла мокрые пятна ладонью. Сергей наблюдал за этим молча, его лицо было невозмутимым, но в уголках глаз читалось что-то вроде усталой жалости. Не к ней. Ко мне.
«Какие приятные совпадения, – сказал он, отхлебнув кофе. – Я сам не думал, что удастся выкроить время. Но не позвонить Ане – было бы преступлением». Он говорил легко, свободно, заполняя тягостную паузу. Говорил о городе, о том, как он изменился, о какой-то конференции. Его слова плыли мимо меня, как облака за окном. Я видел только её руку, сжатую в кулак на колене под столом, и белизну костяшек. Видел, как она избегает моего взгляда, рассматривая узор на обоях. Это была та Аня, которая боялась признаться, что разбила мою любимую чашку, или что забыла оплатить счет. Аня, которая врала неумело и мучительно.
«А что, кстати, за дела были? – спросил я, поворачиваясь к ней. – Ты не уточняла». Она замерла. «Обычные. По проекту. Архитектурная экспертиза, ты знаешь, эти вечные согласования». Она работала в проектном бюро. Вполне могло быть правдой. Но сегодня была суббота. «В субботу? Жёстко», – заметил я. Сергей кашлянул. «Виноват, это я её отвлёк. Настоял на встрече. Уж очень соскучился по хорошей компании». Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько фамильярной нежности, что у меня свело желудок. «Да нет, что ты, – залепетала Аня. – Мне самому… самой было приятно». Она перепутала окончание. Маленькая, никем не замеченная оговорка, которая прозвучала для меня громче выстрела.
Я больше не мог этого выносить. «Тогда, может, пошли? – сказал я, вставая. – Я заказал столик в «Ла Ферме» на семь». Я не заказывал никакого столика. Но мне нужно было вытащить её отсюда, на воздух, где можно будет спросить, не дрожащей рукой наливая воду. Аня посмотрела на Сергея, потом на меня. В её глазах мелькнула мольба – я не мог понять, к кому она обращена. «Конечно, – сказала она, поднимаясь. – Серёж, извини, нам надо…» «Ничего, ничего, – он махнул рукой. – Я как раз закончил. Разрешите проводить?» Мы вышли на улицу втроём, неловким строем. Вечерний воздух был колючим и холодным. Аня запахнула пальто, но её плечи продолжали мелко дрожать.
Мы дошли до угла, где я действительно припарковал машину. Сергей остановился. «Ну, было очень здорово, Ань. Позвоню как-нибудь». Он снова протянул мне руку. «Андрей, рад был познакомиться». На этот раз я не стал её пожимать, просто кивнул. Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его силуэт быстро растворился в сумеречной толпе. Я открыл пассажирскую дверь. Аня молча села внутрь. Я обошёл машину, сел за руль, но не завёл двигатель. Тишина в салоне была плотной, густой, её можно было резать ножом. Стекло быстро запотело, отгораживая нас от остального мира мутной, непроницаемой пеленой.
«Сколько?» – спросил я наконец. Голос прозвучал хрипло, будто я не говорил целую вечность. Она вздрогнула, уставившись в свои колени. «Что сколько?» «Не делай вид, Аня. Сколько раз? Или это впервые?» Она закрыла лицо руками, и её спина сгорбилась. «Ни разу, – прошептала она сквозь пальцы. – Ничего не было. Клянусь». «Но могло быть? – моё сердце бешено колотилось где-то в горле. – Сегодня. Если бы я не пришёл». Она не ответила. Это и был ответ. Я смотрел на её согнутую шею, на знакомую родинку у самого края волос, на шерстяной шарф, который я подарил ей на прошлый Новый год. Всё это было моим, родным, и в то же время бесконечно далёким, как пейзаж за матовым стеклом.
«Он действительно старый друг, – сказала она, опуская руки. На лице не было слёз, только пустота и усталость. – Из института. У нас с ним… ничего не вышло тогда. Он уехал. А потом вернулся. Написал месяц назад. Мы несколько раз просто пили кофе. Говорили. Сегодня он сказал, что разводится и переезжает сюда. Спросил, есть ли у него шанс». «И что ты ответила?» Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое смятение, что и в кафе. «Я не успела ответить. Ты появился». Я ударил ладонью по рулю. Раздался глухой, жалкий звук пластика. «Прекрасно. Иди к нему. Если это твой «шанс». Зачем ты тянешь? Из жалости?» «Я не знаю! – выкрикнула она. – Я не знаю, Андрей! С тобой всё предсказуемо, спокойно, тихо. Как в библиотеке. А с ним… я помню это чувство. Оно как лихорадка. И мне его так не хватало».
Её слова повисли в воздухе. «Предсказуемо. Спокойно. Тихо». Я всегда считал это достоинством. Наш уютный мир, выстроенный за пять лет. Оказывается, для неё он стал клеткой. «Значит, всё это время ты скучала по лихорадке», – констатировал я, глядя в запотевшее лобовое стекло. «Нет. Не всё. Просто последнее время… Мы превратились в двух соседей по квартире, которые вежливо делят пространство. Ты уходишь в свой кабинет, я – на свою сторону дивана. Мы даже спим, повернувшись к разным стенам». Это была правда. Горькая, неприкрашенная правда, которую я предпочитал не замечать, заглушая её ритмом работы и быта.
«И кофе с «старым другом» – это попытка сбежать?» «Это попытка… почувствовать, что я ещё жива. Что кто-то меня видит. Слышит». Она говорила тихо, но каждое слово било прицельно. «А я разве не вижу?» «Ты видишь проект, который нужно закончить к сроку. Видишь немытую посуду в раковине. Видишь меня как часть интерьера, которая должна быть на месте. Ты давно не видел меня». Я хотел возразить, крикнуть, что это неправда. Но язык не поворачивался. Потому что в её словах была чудовищная доля правды. Я перестал удивлять её. Перестал замечать новую помаду. Перестал спрашивать, о чём она думает, когда молчит, глядя в окно. Я просто существовал рядом, уверенный в незыблемости нашего общего завтра.
«Что теперь?» – спросил я, исчерпав весь запас гнева. Осталась только ледяная усталость. «Я не знаю, – повторила она. – Я не планировала… всего этого. Я просто хотела немного другого воздуха». «И получила. С дрожащими руками». Она кивнула. Мы сидели в полной тишине, слушая, как по крыше начинают стучать редкие капли дождя. Мир за мутным стеклом поплыл, расплылся в разводах. «Поехали домой, – сказал я наконец, заводя двигатель. – Не в «Ла Ферму». Просто домой». Она кивнула снова. Я отъехал от тротуара. Мы ехали молча, под монотонный стук дворников, сметающих воду со стекла. Очищая вид. Но то, что открывалось за ним, уже не было прежним пейзажем. Это была новая, странная и неуютная территория, где мы оказались чужими друг другу путниками. И неизвестно было, найдём ли мы в ней новые тропы, или так и останемся стоять по разные стороны непроизнесённых слов, как тогда в кафе, разделённые сантиметрами, которые ощущались километрами.