Запах горячего латекса был повсюду. Он пропитал воздух комнаты, вязкий и сладковатый. Максим поставил разогреватель на пол, разматывая последний рулон утеплителя для трубы на кухне. Зима обещала быть суровой, и в их старом доме сквозило отовсюду. Катя уехала на сутки в соседний город к подруге, обещала вернуться к вечеру, и он решил сделать сюрприз — навести порядок на антресоли, давно превратившейся в свалку из коробок и старья, и заодно утеплить все, что можно.
Коробка с ее университетскими конспектами, плюшевый мишка с оторванным ухом, папка с фотографиями. Максим аккуратно складывал вещи в стопки, смахивая пыль. Его пальцы наткнулись на жесткий уголок кожаной папки, спрятанной под стопкой старых журналов. Он вытащил ее. Папка была цвета выгоревшего бордо, с потертым тиснением. Не Катина. Он никогда не видел ее. Внутри, в пластиковом кармашке, лежал паспорт.
Он замер. Шум города за окном, гул котла в подвале — все отступило, слилось в монотонный фон. Максим медленно вынул документ. Обложка была синей, не российского образца. Он открыл ее. И сердце резко, с болезненным толчком, ушло вниз. На него смотрела Катя. Та самая улыбка с ямочкой на левой щеке, тот же взгляд из-под челки. Но имя… Анна Владимировна Семенова. Дата рождения другая, младше на два года. Место выдачи — город, которого нет в ее официальной биографии.
Он сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. В ушах зазвенело. Пальцы автоматически пролистали страницы. Шенгенская виза, выданная три года назад. Печати аэропортов: Париж, Рим, Барселона. Визы стран, о которых она говорила с тоской в голосе, мечтательно закатывая глаза: «Макс, я так хочу увидеть Прагу! Говорят, там осенью волшебно» или «Вот если бы мы когда-нибудь добрались до Амстердама…». Печати стояли как раз за те годы, когда они уже были вместе. Когда она по вечерам, прижавшись к нему на диване, смотрела блогеров-путешественников и вздыхала: «Как же им повезло».
В паспорте была заложена еще одна бумажка — посадочный талон. Рейс Париж-Москва, датированный прошлой весной. В тот уик-энд она сказала, что уезжает к больной тете в Рязань. Максим купил ей лекарства, попросил передать привет. Он помнил, как она упаковывала чемодан, торопилась. Помнил, как по возвращении пахла не аптечной пылью и лекарствами, а чем-то чужим, неуловимым — может, цветущим каштаном, которого в Рязани в апреле еще нет.
Звонок в дверь заставил его вздрогнуть так, что паспорт выскользнул из рук. Он посмотрел на часы. Она вернулась на три часа раньше обещанного. Максим, двигаясь как автомат, сунул документ обратно в папку, забросил ее под коробки, втолкнул все обратно на антресоль. Латекс все еще пах в воздухе, сладкий и приторный.
«Макс! Я дома!» — ее голос, звонкий и живой, прозвучал снизу. Он спустился по лестнице, чувствуя, как лицо стало маской. Катя снимала ботинки, щеки раскраснелись от мороза. «Подруга уехала по экстренным делам, вот я и вернулась. Что ты такой бледный? Замерз?»
«Работал с утеплителем. Запах, наверное, голова кружится», — сказал он, и голос прозвучал чужим. Он обнял ее, прижался лицом к ее шее. Она пахла дорогими духами, которые, как она говорила, ей подарила коллега. Те самыми духами, с которыми она вернулась из «Рязани».
Вечер прошел в обычном ритме. Они готовили ужин, смотрели сериал. Но Максим видел все как будто сквозь толстое стекло. Он наблюдал за каждым ее движением, за интонациями. Эта женщина, которая семь лет делила с ним жизнь, спала на его плече, плакала над глупыми фильмами, знала все его родинки и страхи, — была незнакомкой. Анна Владимировна Семенова. У которой была целая жизнь, полная полетов в те самые города-мечты, пока он клеил обои в их общей спальне и копил на ипотеку.
Он не выдержал только под утро. Катя спала, повернувшись к нему спиной, дыхание было ровным. Максим осторожно встал, прошел на кухню, сел за стол в темноте. В голове крутились обрывки: визы, печати, ее смех, когда он предложил маршрут для их первой совместной поездки за границу — «Нет, Макс, давай пока по России, там столько своего, неизведанного». Свое, неизведанное. У нее оно было. А у него теперь была только эта леденящая пустота в груди и вопрос, который грозил разорвать его изнутри.
Он не знал, что делать со знанием. Конфронтация? Молчание? Он представил, как утром кладет этот синий паспорт на стол перед ней. Видит, как исчезнет с ее лица все тепло, как глаза станут чужими и осторожными. Кем она была все эти годы? Шпионкой? Беглянкой? Или просто женщиной, уставшей от своей жизни и создавшей новую, удобную, с ним внутри?
Утром Катя, как ни в чем не бывало, варила кофе. Солнечный луч ловил пылинки в воздухе. Она что-то напевала. Максим смотрел на ее профиль, на знакомую до боли линию губ, и понимал, что человека, которого он любил, возможно, никогда не существовало. Существовал образ, тщательно собранный для него. А настоящая она — Анна — летала над Парижем, гуляла по набережным Барселоны и, наверное, скучала по кому-то другому.
«Ты сегодня какой-то отрешенный», — сказала она, ставя перед ним чашку. Ее пальцы на миг коснулись его руки. Прикосновение, которое раньше согревало, теперь обжигало ложью.
«Не выспался, — пробормотал он. — Приснилось что-то… странное».
«Расскажешь?» — в ее глазах была искренняя заинтересованность. Искусная имитация участия. Или нет? Может, в этот момент она была настоящей?
«Потом, — сказал Максим и поднес к губам горячий кофе. — Неважно».
Он понял, что не сможет задать вопрос. Не сейчас. Потому что ответ, какой бы он ни был, убьет все, что у них есть. А без этого «всего» у него не останется ничего. Даже этой красивой, душистой иллюзии за завтраком. Паспорт будет лежать на антресоли, как неразорвавшаяся бомба, а он будет учиться жить с постоянным, тихим гулом в душе, притворяясь, что не слышит его. Он выбрал незнание. Потому что правда, спрятанная в синей обложке, была страшнее любой ссоры или даже измены. Она была тотальной. Она стирала семь лет его жизни, превращая их в декорацию для чужой, захватывающей пьесы, где он играл роль статиста.