Я искал зарядный кабель. Его хромовое гнездо всегда норовило спрятаться в щели между диваном и стеной, этот старый раздражитель наших тихих вечеров. Юля готовила ужин, на кухне стучал нож, пахло чесноком и базиликом. Я опустился на колени, засунул руку в темноту под обивку и нащупал не гладкий пластик, а холодный, плоский прямоугольник её телефона. Он лежал экраном вверх, будто ждал.Экран вспыхнул от прикосновения. Я не собирался этого делать. Но яркий свет в темноте щели ослепил на мгновение, и я увидел свой собственный профиль в мессенджере, увеличенный, с открытой перепиской с моим другом детства Лёшей о том глобальном сомнении, которое съедало меня всю прошлую осень. Сообщение было прочитано, но не Юлей. На этом экране оно было снято, как улика.В кухне перестали стучать. «Ты что там?» – донёсся её голос, спокойный, обычный. Я не ответил. Пальцы сами провели по экрану, открыли галерею. Папки. Их названия били по сознанию, как удары молотком по стеклу: «Работа_Антон», «Семья_конфликты», «Терапия_май», «Страхи», «Друзья_мнение». Внутри – сотни скриншотов. Мои сообщения маме, где я жаловался на усталость. Мои черновые заметки для встречи с инвестором, сфотографированные с моего рабочего стола в кабинете. Даже фотографии моего ежедневника с отметками у психотерапевта и её краткие, корявые расшифровки моих смутных формулировок в блокноте после сессий: «боязнь несоответствия», «потребность в одобрении», «триггер – тон отца».Мир в кухне застыл. Запах еды стал резким, тошнотворным. Я листал, не дыша. Последний файл был создан сегодня утром, пока я брился. Название: «Слабости и триггеры. Анализ.pdf». Я коснулся его. Документ открылся, чистый, структурированный. Пункты, подпункты. «Реакция на критику: уход в молчание, длительность – от 3 до 8 часов. Способ коррекции: мягкое игнорирование с последующей демонстрацией заботы (чай, объятие) для формирования положительного подкрепления». «Точки давления: неуверенность в профессиональной компетенции, страх быть брошенным матерью в детстве. Использовать осторожно, только в случае эскалации конфликта». Внизу, под заголовком «Рекомендуемые фразы для снижения сопротивления», стояла любимая её фраза, та самая, от которой у меня таял лёд в груди: «Я просто беспокоюсь о тебе. Ты для меня всё».Звонок ножа о разделочную доску заставил меня вздрогнуть. Я вставил телефон обратно в щель, будто обезвредил бомбу, и поднялся. Колени дрожали. В дверном проёме кухни стояла Юля, вытирая руки о полотенце. Улыбка на её лице была тёплой, отточенной, как идеальный инструмент.«Нашёл?» – спросила она.«Нет, – мой голос прозвучал хрипло. – Кажется, он в машине».«Странно. Иди ужинать, остынет».Я сел за стол, видя не тарелку с пастой, а эти строки анализа. Она села напротив, положила руку поверх моей. Её пальцы были тёплыми. «Ты какой-то бледный. Устал?»«Да, – сказал я, глядя на её руку. Эта рука держала телефон, делала эти снимки, составляла этот чудовищный документ. – Проект выматывает».«Я знаю, – она пожала мою ладонь. – Но ты справишься. Ты сильный. Просто иногда тебе нужно, чтобы тебя направили. Я ведь всегда на твоей стороне».Фраза из пункта 4.3. «Подтверждение собственной значимости через демонстрацию поддержки».«Спасибо, – выдавил я. – Это… значит многое».Ужин прошёл в тишине, которую она, казалось, считала комфортной, а я – ледяной пустотой после взрыва. Она говорила о планах на выходные, о визите к её родителям. Каждое её слово теперь проходило через призму того файла. «Мама будет рада тебя видеть» – это что? Использование триггера «одобрение старшего поколения» для обеспечения согласия?Я мыл посуду, глядя в черноту окна, где отражалась наша кухня – уютная, безопасная картинка. А в щели дивана лежало доказательство, что эта безопасность была лабораторией, а я – подопытным кроликом, чьи реакции тщательно документировались.Ночью я лежал без сна, слушая её ровное дыхание. Она повернулась и обняла меня во сне, её лицо уткнулось в плечо. Беззащитное, любящее. Какое из них было настоящим? Архитектор досье или эта спящая женщина? Может, для неё это было одно и то же – высшая форма заботы, любовь как тотальный контроль.Утром она ушла на йогу. Я ждал, пока за ней не захлопнется дверь, и снова достал телефон. Пароль она не поменяла – зачем? Я был открытой книгой, которую она уже прочла до конца. Я открыл облачное хранилище. Там было больше. Папки с переписками её бывших, анализ их «ошибок». Заметки о её начальнике, коллегах. Целая жизнь, разобранная на винтики и шестерёнки. Моё досье было просто самым полным, самым детализированным. Любовь как самый глубокий исследовательский проект.Я не удалил ничего. Не сломал телефон. Я положил его обратно. Потом взял свой ноутбук, сел на тот самый диван и начал писать. Не гневное письмо, не обвинения. Я начал писать свой анализ. О ней. О её привычке теребить мочку уха, когда врёт. О том, как её голос становился на полтона выше, когда она пыталась скрыть раздражение под маской заботы. О её страхе быть обычной, ничем не примечательной, который она компенсировала этим маниакальным собирательством чужих слабостей, чтобы чувствовать себя всемогущим кукловодом.Я писал хладнокровно, детально, как она. Когда заскрипел ключ в замке, я сохранил файл и отправил его самому себе на почту. Назвал его «Протокол наблюдения. Объект «Ю».Она вошла, сияющая от свежести. «Привет! Купила круассанов». Она протянула пакет.«Спасибо, – я закрыл ноутбук. – Юль, мне нужно поговорить».Её улыбка не дрогнула, но в глазах пробежала мгновенная, холодная искорка анализа: «тон серьёзный, поза закрытая, триггер – разговор». «Конечно, милый. Что случилось?»«Я нашёл твой телефон вчера. В щели дивана». Я смотрел прямо на неё, наблюдая за микродвижениями лица. Лёгкое подрагивание века. Мимическая мышца около губ напряглась на долю секунды.«Ой, вот где он! Я везде искала, – её голос был лёгким, но руки потянулись к полотенцу на столе, начала теребить край. Пункт из моего свежего протокола: «Объект ищет тактильный контакт с текстурами при стрессе».«Я увидел экран. Там были мои переписки. И файл. «Анализ»».Тишина повисла густая, как сироп. Искра в её глазах погасла, сменившись плоским, оценивающим взглядом. Маска сползла. Не было ни истерики, ни оправданий. Она медленно опустилась в кресло напротив, положила руки на колени. Её лицо стало сосредоточенным, почти профессиональным.«И что ты понял?» – спросила она. Не «прости», не «я могу объяснить». «Что ты понял?»«Что ты не доверяешь мне. Что наша жизнь – это эксперимент».«Доверие – это иллюзия, Антон, – сказала она тихо, без злобы. – Я просто хотела нас обезопасить. Предсказуемость – это безопасность. Я изучила тебя, чтобы не ранить случайно. Чтобы мы были идеальны».«Идеальны для кого? Для твоего архива?»Она вздохнула, как уставший учёный перед несмышлёным студентом. «Ты всё драматизируешь. Это любовь. Глубокая, внимательная. Я вложила в тебя столько работы».Слово «работа» повисло в воздухе, холодное и металлическое. В нём было всё. Вся наша история, каждый нежный момент, каждый конфликт и примирение – это была работа. Полевое исследование.Я встал. «Я ухожу».«Куда? – её голос оставался ровным. – Ты не уйдёшь. Пункт 2.1: «Глубинная привязанность к месту и ритуалу, панический страх перед радикальными переменами». Через три дня ты вернёшься. Мы всё обсудим».Она была уверена. Абсолютно. Она прочла все мои страницы и считала, что знает конец книги.Я посмотрел на неё, на эту прекрасную, чудовищно логичную женщину, и вдруг почувствовал не гнев, а бесконечную усталость и жалость. К ней. К себе.«Ты ошибаешься, – сказал я очень тихо. – В твоём анализе нет самого главного. Ты не учла, что объект наблюдения может прочесть методологию. И изменить правила игры».Я взял куртку и вышел, не оглядываясь. На улице пахло весной и свободой, горьковатой и незнакомой. Я не знал, куда иду. Но впервые за долгое время я не чувствовал себя прочитанной книгой. Я был чистым листом, дрожащим от ужаса и странного, щемящего восторга. А в кармане телефона лежал мой собственный «Протокол наблюдения». Первый документ в моём новом, непредсказуемом деле.