Жара в мастерской стояла тяжёлая, осязаемая, пропитанная запахом машинного масла, пыли и старого дерева. Я протирал спиртом стеклянную крышку наручных часов, глядя, как со стола, будто усталое живое существо, медленно сползает на пол длинная бумажная лента с распечаткой графика ремонтов. Тишину нарушало лишь монотонное, убаюкивающее тиканье десятков механизмов на полках, хор крошечных метрономов, отмеряющих чужое время. Именно в этой тишине я ощущал себя на своём месте. И именно в этой тишине полгода назад родилась идея подарка для Кати.
Часы я собирал три месяца по вечерам, когда мастерская пустела. Механизм с вечным календарём, маленькое инженерное чудо из позолоченных шестерёнок, мостов и анкерных вилок. Я выгравировал на задней крышке её инициалы и дату нашей свадьбы – 12.07. Когда я вручил ей чёрную бархатную коробочку в день рождения, она сначала замерла, а потом заплакала, обняв меня так, как будто мы только что снова стали мужем и женой, а не парой, привычно делящей быт. Она носила их не снимая. Иногда я ловил её взгляд, когда она, будто случайно, поворачивала запястье, и луч света скользил по сапфировому стеклу. В её глазах читалось восхищение. Или нечто иное, что я принял за восхищение.
Они остановились внезапно. Катя протянула мне руку за ужином, и её лицо исказила лёгкая досада. «Смотри, застыли, – сказала она, постучав ногтем по стеклу. – Ровно на пяти часах. Починишь?» В её голосе не было тревоги, лишь ленивое раздражение, как из-за севшей батарейки в пульте. Я взял часы. Они были тёплыми от её кожи и казались невесомыми.
На следующий день, отменив приём, я закрылся в мастерской. Осторожно, специальным ключом, отвинтил заднюю крышку. Внутри царил порядок, но анкерная вилка стояла в неестественном положении, словно её резко дёрнули. Я стал извлекать детали, раскладывая их на чёрном сукне в строгой последовательности. И вот, когда я снял мост, ведущий к механизму календаря, мой пинцет наткнулся на что-то, не принадлежащее часовому делу. Между зубьями крошечной передаточный шестерёнки был зажат, будто лепесток, свёрток размером меньше ногтя мизинца.
Я вытащил его, сердце внезапно забилось гулко и громко, заглушая тиканье комнаты. Свёрток был из рисовой бумаги, невероятно тонкой, почти прозрачной. Руки, обычно твёрдые и уверенные, дрожали. Я развернул его на ладони. Внутри лежал кусочек фотоплёнки, узкая полоска с кадрами-буквами. Микрофильм.
Лупа с десятикратным увеличением висела над столом на стальном кронштейне. Я подкатил её, включил подсветку и поместил полоску под стекло. Мир сузился до резких чёрно-белых контуров. Первый кадр: верхняя часть моего завещания, подпись, заверенная нотариусом. Второй: страховой полис на крупную сумму, бенефициаром которого была указана Екатерина. Третий… Третий кадр я рассматривал дольше всех, пытаясь понять. Технический паспорт на автомобиль, не старый наш седан, а новый внедорожник. И в графе «владелец» была вклеена её фотография, та самая, что я снимал прошлым летом на даче. Дата выдачи ПТС – четыре месяца назад.
Воздух из мастерской будто выкачали. Я откинулся на спинку стула, и мир вокруг поплыл, потеряв чёткость. Тиканье часов превратилось в насмешливый, назойливый хор. Я снова взглянул на остановившийся циферблат. Стрелки застыли на пяти часах. Пять. В этот час я обычно заканчивал работу и звонил ей, спрашивая, что купить домой. А она, видимо, торопилась. Торопилась, пока меня не было, дрогнула рукой, слишком резко проворачивая головку завода, пытаясь извлечь или положить что-то новое. Повредила нежный механизм. И тайник был раскрыт не чьим-то подозрением, а её собственной суетой.
В голове всплывали обрывки разговоров. Её частые «совещания», её новый коллега, который «помог с выбором машины для мамы», её старый друг детства, открывший фотоателье, где до сих пор используют плёнку. Он, конечно, имел доступ к старому оборудованию для микрофильмирования. Это было так изящно и так мерзко. Всю информацию о моей жизни, о нашей совместной жизни, они уменьшили до размера пылинки и спрятали в самом дорогом для меня месте – внутри созданного мною механизма. Часы были не подарком. Они были сейфом. Почтовая ящиком. Насмешкой.
Я не знал, сколько просидел так, глядя в потолок. Потом медленно, с нечеловеческой точностью, вернул микрофильм на рисовую бумагу, завернул и поместил его обратно, аккуратно вложив между шестерёнками. Собрал часы, чувствуя, как каждая пружинка, каждый винт становятся частью огромной, чудовищной машины, которая уже не отсчитывает время, а беззвучно смеётся. Завинтил крышку. Часы были снова целы, но мёртвы. Я завёл их ключом. Стрелки дрогнули и пошли, отсчитывая секунды в новую, чужую реальность.
Вечером я вернул часы Кате. Она смотрела телевизор, свернувшись калачиком на диване. «Починил?» – спросила она, не отрывая взгляда от экрана. «Да, – ответил я, и голос прозвучал нормально, как будто из другого помещения. – Соскочила собачка. Всё на месте». Я протянул ей часы. Она взяла их, надела на запястье, потянулась и улыбнулась. «Спасибо, дорогой. Я уже привыкла к ним, как к части себя». Я кивнул и прошёл на кухню, чтобы налить воды. Рука не дрогнула. Стекло было холодным и очень тяжёлым. Я смотрел в окно на тёмный двор, где горел одинокий фонарь, и слушал, как в гостиной тикают часы. Они отсчитывали последние минуты нашей прежней жизни. Каждый щелчок был похож на звук запирающейся двери. Двери, за которой я оставался один.