В тот вечер я искала адреналин. Или оправдание. Не знаю. Сказала мужу, что у Марины кризис, нужно срочно приехать с бутылкой вина и пледами для душевных разговоров. Он кивнул, не отрываясь от экрана ноутбука, его лицо было освещено холодным синим светом. «Береги себя», — бросил он в пространство, и это прозвучало как автоматическая фраза из инструкции по эксплуатации. Его палец щелкал по мышке. Я вышла в лифт, и запах чужих готовок, застоявшийся воздух шахты накрыли меня с головой. Я не ехала к Марине.
Квартира Максима пахла свежей краской и новым паркетом. Он только переехал, и вещи стояли в коробках. Мы сидели на полу, прислонившись к голой стене, пили вино из бумажных стаканчиков. Он смеялся, и этот смех был громче, чем нужно, он заполнял пустые комнаты, отскакивал эхом. Мой телефон лежал экраном вниз на полу, и каждый раз, когда он вибрировал от уведомления, по моей спине пробегал холодок. «Он пишет?» — спросил Максим, и в его голосе проскользнула не то ревность, не то азарт. Я отрицательно качнула головой. «Нет. Никто». Я солгала. И муж не писал. И Марина не писала. Вибрация была от рекламы интернет-магазина. Я чувствовала себя героиней дешёвого триллера, и эта мысль была противно сладкой.
Я вернулась под утро, когда за окном уже светлело, окрашивая края туч грязновато-розовым цветом. В прихожей горел свет. Андрей сидел на табуретке, застывший, и смотрел на распахнутую дверь шкафа-купе в спальню. В руках он сжимал что-то большое, тёмно-синее. Я замерла на пороге, сжимая в пальцах ключи, которые так и не успела достать из сумки. «Андрей?» — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Он медленно повернул голову. Его лицо было пустым, как чистый лист. Не злости, не боли — ничего. Это было страшнее всего.
«Я искал старые фотоальбомы, — тихо сказал он. — Хотел найти наши свадебные снимки. Помнишь, мы смеялись, потому что дождь пошёл?» Он говорил ровно, монотонно. «Но нашёл это». Он поднял руку. В ней был альбом с толстой кожаной обложкой, потёртой на углах. Я его никогда не видела. Андрей открыл его на первой странице. «Я не знал, что ты коллекционируешь... меня».
Я сделала шаг, потом ещё один. Пол под ногами казался зыбким. На первой странице альбома была моя фотография из Instagram. Я на ней смеялась, подняв бокал на корпоративе два года назад. Кто-то из коллег сфотографировал. Лицо на снимке было перечёркнуто жирным красным крестом, который шёл от виска к виску и от лба к подбородку. Я перевела взгляд. Следующая страница. Ещё фото. Я на фоне Эйфелевой башни, поездка с подругами. Красный крест. Ещё. Я в кафе с книгой. Красный крест. Страница за страницей, десятки, может, сотни распечатанных снимков из всех моих соцсетей за последние... годы. Мои улыбки, мои прогулки, мои встречи с друзьями. Все лица — моё лицо — методично, с каким-то пугающим усердием, зачёркнуты красной ручкой. Линии были чёткими, сильными, бумага местами прорывалась от нажима.
«Кто?» — выдавила я. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Андрей молча перелистнул несколько страниц. Там были уже не распечатки, а вырезки из журналов, репродукции картин, даже фотографии незнакомых женщин из старых газет. И на всех — те же красные кресты. А на последней странице, аккуратным школьным почерком, который я узнала мгновенно, были выведены слова: «Она всегда смотрит не туда. Она всегда не та».
Это был почерк моей младшей сестры Леры. Леры, которая умерла от пневмонии, когда ей было четырнадцать, а мне — девятнадцать. Прошло уже двенадцать лет.
Воздух вылетел из лёгких, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я опустилась на колени прямо на холодный паркет. «Это... не может быть...» — прошептала я. Андрей смотрел на меня, и в его пустых глазах наконец появилось что-то — недоумение и щемящая жалость. «Ты не знала?» Я могла только качать головой. Сухие, жёсткие рывки. Нет. Нет. Нет.
Потом всё поплыло. Андрей подошёл, опустился рядом, обнял за плечи. Его пальцы дрожали. «Я нашёл его в дальнем углу, за коробками с её школьными вещами. Тот ящик, который мы так и не разобрали после...» Его голос сорвался. Мы сидели на полу, в молчании, вглядываясь в эти безумные, зачёркнутые страницы. Я вспоминала Леру. Тихую, замкнутую девочку, которая целыми днями могла рисовать в своей комнате. Которая смотрела на меня с обожанием, смешанным с какой-то грустью. Которая спрашивала перед самой болезнью: «Анна, а почему ты всё время убегаешь?» Я отмахивалась тогда, мне было девятнадцать, весь мир лежал у ног, и я не замечала, как таю её тоска.
«Она ревновала, — тихо сказал Андрей, водя пальцем по красному кресту на моём смеющемся лице. — Не ко мне. К жизни. К твоей жизни, которой у неё не было и не будет». Я закрыла глаза. Передо мной встал образ: Лера, бледная, в больничной палате, а я стою в дверях, уже одетая для встречи с друзьями, бросаю: «Выздоравливай, малыш, я вечером заеду». Я не заехала. А на утро её не стало.
Альбом лежал между нами, как взорвавшаяся бомба замедленного действия, снаряд, прилетевший из прошлого. Он разнёс в щепки хрупкий фасад нашего настоящего, мою ложь этого вечера, наши тихие обиды, накопившуюся усталость. Но странным образом он же, этот символ болезни и боли, вдруг сделал нас ближе, чем когда-либо. Мы были вместе перед лицом этого призрака, этой детской, искажённой тоски.
«Что мы будем с этим делать?» — спросил Андрей, и в его голосе я впервые за много месяцев услышала не отстранённость, а участие, общую растерянность. Я посмотрела на зарешеченное красным своё лицо на фотографии. На ту девушку, которая всегда убегала. От сестры. От мужа. От себя.
«Сожжём, — сказала я неожиданно твёрдо. — Во дворе. Сегодня». Андрей кивнул. Он взял альбом, я встала, опираясь на его руку. Мы вышли на балкон. Рассвет уже разгорался, пробиваясь сквозь слои облаков. Холодный утренний воздух обжёг лицо. Я смотрела на этот тёмный переплёт в руках мужа и понимала, что кресты были не проклятием. Они были криком о помощи, которую я не услышала. И теперь этот крик, спустя двенадцать лет, наконец заставил меня остановиться. Не убегать. Остаться.
Андрей взял мою руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой. Мы молча стояли, дожидаясь солнца, которое должно было растопить этот долгий, беспробудный ночной холод.