Сумка была кожаной, мягкой, цвета выдержанного коньяка. Я любил этот аксессуар Леры, его удобную тяжесть, когда нес его в спортзал за ней. Сегодня он валялся на стуле в прихожей, молния приоткрыта, будто в нетерпении. Я собирался вытащить оттуда кроссовки, которые она всегда забывала. Моя рука нащупала не привычную ткань, а жесткий, глянцевый прямоугольник.
Это был театральный билет. Не один — два, скрепленные степлером. На завтрашний вечер. «Севильский цирюльник». Партер, ряд шестой. Я машинально перевернул их, и тогда чернильная строчка ударила по глазам, словно током. Её почерк, но другой — более размашистый, уверенный, с завитушками, которые она всегда прятала в официальных документах. «Наш первый поцелуй был в партере. Пусть этот будет последним перед началом нашей новой жизни».
Звук отъезжающего лифта в подъезде заставил меня вздрогнуть. Я стоял посреди холодного паркета, и воздух в квартире внезапно стал густым, как сироп. Я медленно положил билеты обратно, точно по линиям сгиба. Кроссовки так и остались лежать на дне. Дверь щелкнула ключом.
— Привет, я! — её голос, обычно как музыка, сейчас резал слух фальшивой нотой жизнерадостности. — Ты что стоишь как истукан?Она прошла мимо, пахнущая зимней улицей, дорогими духами и чем-то чужим — возможно, просто ветром с другого конца города. Её пальто коснулось моей руки, и я отдернул её, будто обжегся.
— Всё в порядке? — Лера остановилась, изучая мое лицо. Её глаза, эти чистые озера, сейчас были просто красивыми глазами, за которыми я ничего не видел.— В порядке, — мой голос прозвучал хрипло. — Устал просто. Как день?— Обычно. Совещания, бумаги. Соскучился?Она потянулась меня обнять, но её движение показалось мне отрепетированным, как у актрисы в плохой пьесе. Я сделал шаг назад, к окну.
— А что завтра вечером? Может, куда сходим? — спросил я, глядя на тёмные окна дома напротив.Пауза стала материальной, заняла всё пространство комнаты.— Завтра? Не знаю… Думала, дома посидим. Фильм какой1нибудь. Ты же хотел досмотреть тот сериал.Она говорила слишком быстро. Слишком гладко. Я смотрел на её отражение в стекле: она нервно перебирала бахрому шарфа.
— «Севильский цирюльник» идёт в театре на Литейном, — произнес я, поворачиваясь к ней. — Говорят, хорошая постановка.Исчезновение цвета с её лица было стремительным, как если бы кто-то выдернул вилку из розетки, питавшей её жизненную силу.— Откуда ты… — она не закончила. Рука сама потянулась к сумке, висящей на стуле.
— Я не полез в твою сумку, — сказал я, и это была правда, которая уже не имела значения. — Кроссовки хотел взять. А билеты… они выпали.Тишина гудела в ушах. Она не плакала, не кричала. Она просто сжалась, стала меньше, уронив руки вдоль тела.— Леша…— Кто он? — спросил я тихо. Вопрос прозвучал глупо, по-детски, но других слов не было.
— Коллега. Был коллегой. — Она говорила в пол, как школьница, пойманная на списывании. — Это… это ничего не значит. Это глупость. Я уже…— «Наша новая жизнь», — процитировал я надпись. Слова обожгли горло кислотой. — Это что, план? Или просто романтическая метафора?
Она подняла на меня глаза, и в них было отчаяние, но не раскаяние. Отчаяние пойманного человека.— Ты не понимаешь! С тобой всё предсказуемо, всё по графику! Работа, ужин, диван, отпуск раз в году у моря! Мы перестали разговаривать! Мы просто существуем в одной квартире!Её слова падали на меня градом, каждое находило свою цель. В них была своя правда, горькая и неприятная, как старая пыль на забытых полках.
— И с ним ты разговариваешь? — спросил я. — В партере, между поцелуями?— Не смей так! — она вспыхнула, и этот гнев, эта защита другого человека, ранили сильнее всего. — Он… он видит меня. Он слушает.— Я тоже тебя видел. Каждое утро семь лет. Я слушал твои истории о дураке-начальнике, о подруге Кате, о боли в спине после йоги. — Голос начал срываться. — Я думал, мы строим жизнь. Оказывается, мы просто сидели на диване.
Она молчала. Ветер за окном завывал в вентиляционной шахте. Наш мир, такой прочный ещё час назад, треснул на две части по швам.— И что теперь? — прошептала она.Ответа у меня не было. Я смотрел на эту женщину, на знакомую до каждой родинки, и не узнавал её. Она была чужим человеком с моими воспоминаниями в голове.
— Завтра ты пойдешь в театр? — наконец спросил я.Она медленно покачала головой.— Это не имеет значения.— Имеет. Для статистики. Для чистоты эксперимента.— Я не пойду, — её голос стал тихим и плоским. — Я позвоню. Отменю.
Я кивнул. Потом прошел в спальню, взял с полки свою старую походную сумку. Начал складывать в неё вещи, не глядя: свитер, джинсы, зубную щётку, зарядку. Процесс был механическим, успокаивающим. Я чувствовал её взгляд у себя за спиной, тяжелый и влажный.— Ты уходишь?— Да.— Куда?— Не знаю. В гостиницу. К Максу. Пока.
— А что дальше? — в её вопросе прозвучал настоящий, животный страх перед пустотой.Я застегнул сумку и повернулся к ней. Она стояла всё там же, в центре гостиной, на островке света от люстры, и казалась невероятно одинокой.— Не знаю, Лера. Ты, кажется, планировала «новую жизнь». А моя старая только что закончилась. Дай мне понять, где я теперь нахожусь.
Я надел куртку, взял сумку. Проходя мимо, увидел, как она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Наша жизнь была разлита по полу, как разбитая ваза, и собирать осколки сейчас не было сил ни у кого.Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, а не грохотом, как я ожидал. Я спустился по лестнице, не вызывая лифт. На улице падал мокрый снег, превращаясь в слякоть под ногами. Холодный ветер обжег лицо. Я шел, не зная направления, просто удаляясь от эпицентра взрыва. В кармане пальто нащупал ключи. От машины, от той самой квартиры. От той жизни, что осталась позади, в теплом свете люстры, с двумя билетами на несостоявшееся прощание.