Лёня заметил надпись в понедельник утром, когда торопливо брился. Лезвие зацепило подбородок, он выругался сквозь пену, потянулся за кусочком туалетной бумаги, и тогда увидел. Слова были нанесены на зеркало парафином, жирными, размазанными буквами, которые становились видны только когда поверхность запотевала от пара. Он не твой. Буква «т» в слове «твой» была выведена с завитком, почти что готическим.
Он замер, прижимая к порезе кусочек бумаги. Затем вытер зеркало ладонью. Надпись исчезла, но стоило выдохнуть — и полупрозрачные серые буквы проступали вновь, настойчивые, как призрак. В голове стучало единственное слово: «Алина». Она ещё спала. В спальне пахло её сонным теплом и остатками её духов — сандалом и бергамотом. Он стоял на пороге, глядя на её спину, на прядь волос, упавшую на подушку, и чувствовал, как между ними вырастает стена из этого парафина и невысказанного вопроса.
За завтраком он спросил, стараясь, чтобы голос звучал просто, без этого комка в горле. «Слушай, а ты сегодня ночью в ванной свечку зажигала?» Она подняла на него глаза, большие, серые, чуть подпухшие от сна. Взяла свой стакан с апельсиновым соком.«Какую свечку? У нас нет свечей. Ты что, к романтическому ужину готовишься?» — её губы тронула улыбка, но глаза оставались спокойными, чуть отстранёнными. Лёня чувствовал ложь кожей. Он знал каждую её уловку: сейчас она отведёт взгляд к окну, где дождь стекал по стеклу, будто пытаясь смыть с него грязь.«На зеркале что-то написано. Парафином. Странное».«Наверное, ты сам, когда пьяный пришёл в субботу», — она откусила кусочек тоста, не глядя на него. Но он в субботу не пил. Они вместе смотрели сериал и заснули на диване.
Он больше не спрашивал. Вместо этого начал искать. Незаметно, как в плохом детективе, от которого она всегда смеялась. Проверил её телефон, когда она мыла посуду — пароль сменился месяц назад, «для безопасности», сказала она. Листал сообщения в её ноутбуке, оставленном открытым на кухонном столе. Ничего. Только работа, подруга Лиза, обсуждение ремонта в родительской квартире. Чистота. Слишком чистота.
А надпись возвращалась каждое утро. Он стирал её начисто средством для стёкол, но на следующее утро, встав под душ, он вытирал конденсат и видел те же три слова, будто их выцарапывала сама влажность воздуха. «Он не твой». Иногда буквы были ровнее, иногда — дрожали, как будто рука, что их выводила, нервничала. Он начал просыпаться ночами и прислушиваться. В квартире стояла густая, гулкая тишина, нарушаемая только редкими гудками машин с улицы. Однажды ему показалось, что он слышёт лёгкий скрип половицы в прихожей, но, выйдя, он обнаружил только свою куртку, свалившуюся с вешалки.
Развязка пришла неожиданно и без драмы. В пятницу Алина задержалась на «корпоративе». Лёня, листая её книгу, которую она читала перед сном, нашёл закладку. Это была не обычная закладка, а старая, потрёпанная фотография. Он узнал это место — скамейка в Ботаническом саду, где они впервые признались друг другу в любви. Но на фотографии был не он. На ней сидела Алина, моложе, с другим выражением лица — беззаботным, светящимся, каким он не видел его давно. А её обнимал за плечи незнакомый мужчина. Они смеялись. На обороте, её же почерком, но более летящим, было написано: «Сережа. Моё всё. 10.08.17».
Он сидел с этой фотографией на той самой кухне, где они завтракали, и смотрел, как темнеет за окном. Серёжа. Он не твой. Парафиновые слова на зеркале оказались не обвинением ему, а напоминанием ей. Или предостережением. Она писала их себе, ночью, в темноте, зажигая свечу, которую потом прятала. Чтобы не забыть? Чтобы бороться с чувством, которое, видимо, ещё не умерло? Лёня не знал. Он слышал, как ключ поворачивается в замке.
Алина вошла уставшая, сняла пальто. Увидела его, сидящего за столом, и фотографию в его руках. Вся краска медленно сошла с её лица. Она не стала делать вид, что не понимает. Просто прислонилась к дверному косяку, будто ища опоры.«Это было давно», — тихо сказала она. Голос был пустым.«А надпись? На зеркале?»Она закрыла глаза. «Я… иногда пишу. Когда становится невыносимо тяжело. Когда чувствую, что теряю себя здесь. Потом стираю. В этот раз не получилось стереть до конца».«Что невыносимо? Нашу жизнь? Меня?»«Всё», — прошептала она. — «Себя в этой жизни. Он… он погиб. В аварии. Через год после того, как мы расстались. А я узнала только полгода назад. Случайно».
В комнате повисла тишина, которую не мог заполнить даже шум дождя. Лёня смотрел на женщину, с которой прожил четыре года, и не узнавал её. Он думал о свечах, которые она прятала, о словах, появляющихся в паре, о горе, которое она носила в себе молча, превратив их общий дом в склеп для чужой памяти.«Почему ты ничего не сказала?»«Я боялась, что ты не поймёшь. Что это будет выглядеть как… как будто я о нём скучаю. А я не скучаю. Я скорблю по тому, кем могла бы стать. По той Алине, которая ещё верила, что «навсегда» — это не просто слово. И эта надпись… она была не про него. Она была про меня. Он не был моим. И я… я, кажется, перестала быть своей».
Они разъехались через месяц. Тихо, без скандалов. Когда Лёня выносил последнюю коробку, он зашёл в пустую ванную. Включил горячую воду, подождал, пока зеркало не запотело. На чистой поверхности не проступило ни одной буквы. Он вытер его рукавом и вышел, закрыв дверь в ту жизнь, где слова растворялись во влажном воздухе, но оставляли на душе несмываемый, жирный след.