— Опять весь пол в иголках, Виталик! — Марина вздохнула, посмотрела на ковёр и постучала щёткой по комку зелёных острых следов от вчерашней ёлки. — Я же вчера три раза пылесосила!
— Да что ты нервничаешь, Марин, — лениво откликнулся муж из комнаты. — Я ж вынес, ёлку-то. Не благодаришь даже. Мужик, можно сказать, герой.
— Герой, да, — буркнула она, зачерпнув совком новые иголки. — Только от твоего геройства вся квартира теперь колется.
Он выглянул из-за двери, в домашней футболке с растянутым воротом, с чашкой кофе. С ухмылкой.
— Хозяйка недовольна. Ну, извини, я думал, ты любишь запах сосны.
Марина уставилась на чашку. По краю потёк коричневый след. Она машинально потянулась за тряпкой, вытереть, но остановила себя. Хватит.
— Запах ёлки люблю, но не когда он в супе, в белье и в постели.
— Ну и ты ж сама сказала: пора убирать. Вот убрал.
— А мусор в подъезде кто винить будет, Виталик?
Он пожал плечами. Включил телевизор, и в комнате сразу зазвучал чей-то бодрый голос из утренней программы. Виталий громко ничтожество кружкой, пробуя кофе.
Марина выключила пылесос и посмотрела на него. Всё как всегда — вроде ничего катастрофического, просто дом, просто утро. А изнутри — какая-то мелкая дрожь. От тоски, что ли, или от холода, который не уходит, даже когда включаешь все батареи.
— У тебя опять кофеварка плюётся, — сказала она, чтоб хоть что-то сказать.
— Так почисти, ты ж её хозяйка, — ответил он, усмехнувшись в телевизор.
Слова застряли у неё на языке. Вроде бы ничего особенного, но от этого «почисти» захотелось стукнуть чем-нибудь тяжёлым посередине комнаты.
Она ушла на кухню. Холодный кафель под ногами. Запотевшие окна. На подоконнике мокрые перчатки — не высохли с вечера. Чайник зашипел. Виталий громко фыркнул из комнаты.
— Кстати, — крикнул он, — ты бы на дачу позвонила, Валере. Пусть снег с крыши сбросит, а то потом весной протечёт.
Марина поставила чашку под струю кипятка и слушала, как шипит пар. Накрыла уши руками. Хотелось тишины, хотя бы минуту. Ни его голоса, ни телевизора, ни звонков, ни этих вечных указаний — что надо, кому надо, когда надо.
Она вспомнила, как он хвалился недавно соседям.
— Моя Маринка — золото, со мной тридцать лет! Всё сама, всё умеет.
Хвалился. Но не чувствовал. Ей бы раз — в ответ — услышать: «Ты устала? Отдохни». Но от Виталия можно было услышать только «почисти» или «подай».
Она уселась у стола. На скатерти следы от чашек и крошки от вчерашних печенек. За окном тянуло серым, по стеклу сбегали редкие капли — вроде мороси. Промозглый холод забирался под воротник.
Телевизор из комнаты гудел, будто далёкий поезд. Потом — скрип половиц. Он пришёл на кухню. Встал за спиной. Держал свою чашку.
— Ты чего такая с утра? Как будто я тебя в чём-то обидел, — тихо сказал он.
Марина не обернулась.
— Всё время что-то не так. То иголки, то кофе, то ёлка. Мелочи же, — продолжил он, уже с лёгким раздражением. — А ты прямо как чужая.
Она положила ложку, аккуратно, будто боялась звука. Вдохнула.
— Может, и правда чужая, — тихо сказала она. — Может, давно.
Он засмеялся — не злым смехом, просто чтобы не думать, не слушать. Марина смотрела, как дрожит пламя под чайником, и вдруг обнаружила, что не злится. Только пусто.
— Ладно, герой, — сказала она, наконец. — Доешь свой кофе, а потом пол помой. Хозяйке отдых нужен.
Он поднял брови, хотел что-то ответить, но промолчал. Развернулся, вышел. Скрипнула дверь.
Марина выдохнула. И вдруг зазвонил телефон.
На экране — «Нина, соседка».
— Маринка, у тебя муж выходил? — послышался взволнованный голос. — Стою внизу — мусорный бак повалился, а он в куртке с мешком... да неважно. Просто ты потом посмотри, где твой ковёр от ёлки. Я кажется, видела такое же у подъезда...
Марина моргнула. Смотрела на телефон, как будто тот говорил не с ней.
— Какой ковёр?
— Ну, зелёный, с оленями. Твой? Он вроде его вместе с ёлкой вынес. Только ёлка в баке, а ковёр рядом лежит. Замёрз. Жалко, — сказала Нина и сбавила голос. — Я не влезла бы, конечно... просто подумала — вдруг случайно.
Марина закрыла глаза. Вот тебе и герой.
Она накинула кофту и вышла в прихожую. Там ещё пахло хвоей. Крошечные иголочки прицепились к коврику. Она нагнулась — собрать пару штук, но они будто впились в пальцы.
Во дворе липкий снег, кусками сваленный на асфальт. Серое небо, мусорный бак со следами зелени. И рядом — её ковёр, выложенный как тряпка. А на нём — иголки, листья, грязь.
— Ну ты даёшь... — выдохнула она вслух.
Виталий стоял чуть в стороне, закуривал. Сделал вид, что не заметил её. Но заметил. Она видела, как он едва заметно напряг плечи.
— Решил сразу порядок наводить? — спокойно спросила она, подойдя ближе. — И ковёр заодно?
— Он старый, Марин. Всё равно пятна не выводятся. Думал, новый купим. Чего ты?
— Не спросил даже.
— Брось, что ты из-за ковра? Надо же, как завелась.
Она молчала. Просто смотрела. На его дорогие ботинки, на окурок, на этот ковёр, который прожил с ними три переезда, две зимы без денег и одну зиму со счастьем — ещё той, далёкой. Тогда они пили чай на этом ковре, снег стекал по стеклу, и от окна пахло хвоей. Он шутил, она смеялась.
— Старый, да, — сказала она тихо. — Только не ковёр, Виталий.
Он нахмурился.
— Что ты опять начинаешь-то.
— Ничего, — ответила она. — Просто всё ясно.
Она развернулась и пошла обратно. Медленно, не нагибаясь за ковром. В спину ей тянуло ледяным ветром.
Дома она сняла куртку, поставила воду. Руки дрожали. В комнате стоял лёгкий запах хлорки — вчера мыла пол. Уже не помочь.
Телефон замигал — сообщение от дочери.
«Мам, мы с Лёшей, может, к вам на выходных, ладно?»
Она долго смотрела на экран. Потом стерла сообщение, не читая до конца. Села у окна. Из-под батареи тянуло холодом. Телевизор шипел — Виталий не выключал. Как будто даже электричество не её воля.
Она поднялась, пошла и выдернула вилку из розетки. Тишина стала почти физической. Тяжёлая, вязкая.
И вдруг она сама засмеялась. Тихо, коротко, будто хрип.
Хорошее начало года, подумала. Ёлку вынесли, вместе с прошлым. Осталось только понять — куда это прошлое теперь прятать.
Она поставила чайник, и только потом поняла: из комнаты слышится — не телевизор, а гул стиральной машины. Старой, шумной, с треском подшипников. Виталий никогда её сам не включал.
Марина подошла к двери, остановилась. Прислушалась.
Там шумело, словно кто-то кинул внутрь что-то тяжёлое. Она взяла за ручку. Медленно открыла.
На дне барабана, в воде — белела её кофточка. Та самая, любимая, кружевная, подаренная дочерью. А рядом — скомканные новогодние салфетки, какие-то тряпки. Всё вперемешку.
И в центре — обрывок зелёных иголок.
Марина сжала пальцы. Рука дрожала. Она стояла, не в силах понять — случайно это или специально.
Стиральная машина грохотала всё громче. Вода ударяла о стекло, как будто хотела вырваться наружу.
Марина стояла у стиральной машины, словно прикованная. Шум вибрации отдавался в груди. Вода за стеклом мутнела, всплывали клочья ткани. Иголки, будто насмешка, плавали в мыльной пене.
Она выдернула вилку. Машина остановилась с последним стоном. Крышку открыть не смогла — будто запеклась от злости сама на себя. Только дыхание участилось.
— Вот так, — сказала шёпотом. — Вот и порядок.
Из-под двери тянуло сигаретным дымом — Виталий курил в прихожей. Слишком громко выдыхал, будто специально. Она вздохнула, прошла мимо него, даже не взглянув.
— Ты чего, Марин? — неуверенно спросил он. — Опять не так?
— Да всё так, — ответила спокойно. — Просто, знаешь, бывает момент — понимаешь, что хватит.
— Хватит чего?
Она посмотрела на него. Жёстко, прямо.
— Хватит быть удобной.
Он нервно рассмеялся.
— Да ты что, телевизора насмотрелась? Это ж я просто постирать хотел. Помочь, между прочим.
— Помочь? — тихо усмехнулась. — Да ты за тридцать лет даже стиральный порошок не покупал.
Он нахмурился, будто не сразу понял, что это уже не привычная перепалка.
Марина прошла в комнату. На полу, где недавно стояла ёлка, тянулись засохшие следы смолы. Взяла тряпку, выжала в раковине, вернулась. Присела, начала тереть. Механически. Каждое движение — как точка. Всё. Всё. Всё.
— И что теперь? — послышался за спиной Виталий. — Ты хочешь... что?
— Ничего, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Просто понимаю, как странно живём. Как будто мебель двигаем, а между людьми — пустота.
Он отвернулся к окну.
— Чего ты хочешь услышать-то? Извини? Ну извини. Я же не специально всё это. С кем не бывает. Новый год, устал…
Она кивнула.
— Только не новогодний же ковёр выбросил.
Молчание. Тёплое, тяжелое, как остывший кофе.
Он пошёл к ней, неуверенно. Хотел дотронуться, но она поднялась первой.
— Ну ладно, прости, — пробормотал он, маша рукой. — Купим новый. Лучше.
— Нет, Виталий. Лучше не купим. Ты не умеешь ничего «нового».
Его глаза сузились.
— А ты что, совсем решила меня довести?
Она отступила, чувствуя едва заметный холод по спине.
— Я больше не решаю за двоих, — сказала тихо. — Впервые.
Он что-то хотел сказать, но телефон на тумбочке дрогнул, спасительно отвлекая. Сообщение. Марина взяла — от дочери:
«Мам, звонила всю ночь. Всё нормально у вас?»
Она не ответила. Просто убрала телефон.
Села. Прислушалась к звуку за окном — трамвай грохнул, где-то подвывал ветер.
Комната вдруг показалась чужой. Мебель тяжёлая, обои местами отклеились. Стол, диван. Всё — как будто не её. Даже собственная чашка, оставленная на подоконнике, чужая.
Она встала и пошла собирать вещи. Пакет, сумку. Не суетилась — спокойно. Нащупала в шкафу старый пальто, шарф, сложила. Только когда взяла ключи, дверь приоткрылась.
— Ты куда собралась, Марина? — спросил Виталий. Голос сиплый, удивлённый. — Шутки кончились, да?
Она не ответила. Накинула пальто. Проверила сумку.
— Да ты не вздумай дурить, — уже громче. — Куда ты пойдёшь? Зима, ночь! Это ж смешно. Перебесись и ложись.
Она повернула к нему голову.
— А я уже устала смеяться, — сказала и пошла в коридор.
Он не двинулся. Только глаза следили — сначала с раздражением, потом с чем-то непонятным. Не страх, не вина. Растерянность. Как у человека, у которого вдруг выключили свет.
В подъезде пахло сыростью. Шаги гулко отдавались от стен. Тусклая лампа мигала. Холодный воздух ударил в лицо. Небо низкое, серое, будто нависло прямо над домом. Сугробы у мусорных баков серые, утоптанные.
Марина шла к воротам двора, не оборачиваясь. На перекрёстке моросил лёгкий снег. Впереди — остановка, жёлтый свет фонаря, редкие люди.
Она вдруг вспомнила тот вечер, давний — как он провожал её домой, когда ещё без пальто, в осенней куртке. Смеялся, нос мороженый, глаза горели. С тех пор всё потускнело, смех исчез.
Задумавшись, поймала себя на дрожи. Промозглый холод пробирал до костей. Она достала телефон, позвонила дочери. Долгие гудки. Потом знакомый голос:
— Мам! Ты где? Нина говорит, вы с папой опять сцепились?
Марина молчала несколько секунд. Хотела соврать, но не смогла.
— Всё нормально, Ань. Просто иду.
— Куда иду? Ночь ведь.
— Потом расскажу.
— Мам, ты плачешь?
— Нет. Просто устала.
Она отключила звонок.
Навстречу шёл редкий троллейбус. Люди зябко топтались у бордюра. Марина дотронулась до плеча соседки Нины, стоящей в очереди. Та повернулась, удивилась:
— Маринка… Ты что? В таком виде?
— Решила воздухом подышать, — выдохнула она, но глаза выдали что-то другое.
Двери троллейбуса открылись, зашипели. Та втолкнула её внутрь.
— Езжай, не стой. Промерзнешь. Потом зайдёшь — расскажешь.
Марина села у окна. За стеклом мелькали дома, окна, фонари. Она смотрела и понимала — не страшно. Только странно, будто мир вдруг стал честным.
Троллейбус скрипел, покачивался. Мимо проносился город — серый, мокрый, с натянутыми гирляндами и горелыми лампочками на деревьях. Праздник закончился, осталась только тишина. И почему-то легче стало дышать.
Подъехали к знакомому повороту. Аптека, булочная, дом с облупленным номером. Она вышла. Под ногами скрипнул ледок. На остановке кто-то оставил кружку с засохшим кофе.
Марина зашла в магазин — круглосуточный, пахло свежим хлебом и мокрой одеждой. Продавщица, молодая, улыбнулась:
— Что-нибудь горячее? Сейчас чай свежий.
Марина кивнула. Взяла стаканчик и присела на стул у окна. Глоток обжёг губы. Зато глаза прояснились.
Достала телефон. Несколько непрочитанных сообщений от Виталия.
«Ты где?»
«Перестань дурить»
«Я всё выкинул — и хвою, и ковёр, и всё. Вернись».
Она усмехнулась. «Всё» звучало слишком правдиво.
Пальцы дрожали, но она набрала короткий ответ:
«Не жди. Я ёлку вынесла — вместе с нами.».
Отправила. Убрала телефон в сумку. Снаружи за стеклом мимо прошёл мужчина в тёмной куртке, заскользил по обледенелому тротуару. Мир жил своей жизнью.
Она допила чай и вдруг почувствовала, как хочется света. Не электрического, а солнца. Настоящего.
На улице подморозило. Ветер тянул из подворотен. Она подняла воротник и пошла к железнодорожной платформе — шаг за шагом, без плана, без страха. Только с мыслью, что в сей раз — не вернётся.
Проходя мимо витрины, бросила взгляд на своё отражение. Волосы взъерошены, под глазами тень, но глаза — живые.
Позади загудел телефон. Не доставала. Просто шла дальше. Свет красного автобуса осветил дорогу впереди. Сугробы хрустели, как сахар.
Она дошла до перехода, посмотрела в сторону города и вдруг остановилась. На ветру, среди серого неба, качалась зелёная иголка — зацепилась за её рукав. Последняя. Она сняла её, подержала на ладони и отпустила.
— Пусть будет по-честному, — сказала тихо.
Вдалеке, за домами, загудел утренний трамвай. Начинался новый день.
Она посмотрела на небо и вдруг улыбнулась — впервые за долгое время.
Пора.
Конец.***