Семейная драма

— Опять весь пол в иголках, Виталик! — Марина вздохнула, посмотрела на ковёр и постучала щёткой по комку зелёных острых следов от вчерашней ёлки. — Я же вчера три раза пылесосила! — Да что ты нервничаешь, Марин, — лениво откликнулся муж из комнаты. — Я ж вынес, ёлку-то. Не благодаришь даже. Мужик, можно сказать, герой. — Герой, да, — буркнула она, зачерпнув совком новые иголки. — Только от твоего геройства вся квартира теперь колется. Он выглянул из-за двери, в домашней футболке с растянутым воротом, с чашкой кофе...

— Ты что сейчас сказал Виктор стоял в коридоре, не снимая куртки. В одной руке пакет с мандаринами, в другой телефон. Пальцами он жал его так, будто тот мог убежать. Нина не сразу поняла, что он повторять не будет. Он поднял глаза, опустил, снова поднял. Как школьник у доски. — Я все проиграл — сказал он тихо — После праздника съезжаем Она моргнула. Потом еще раз. На кухне гудела стиральная машина, будто ей тоже было не до разговоров. — Съезжаем куда — спросила Нина и полезла в шкаф за кружками. Руки сами делали привычное...

— Нина, открой, пожалуйста. Это я. Голос у Валеры был ровный. Слишком ровный. Так говорят, когда уже всё решили, но хотят, чтобы ты сама догадалась и не портила им картинку. Нина вытерла руки о полотенце. Полотенце было мокрое, как всегда. Она с утра по кругу: чайник, каша, раковина, тряпка. Жизнь без сюрпризов. В одиннадцать уже темнело, как будто день передумал быть днём. Звонок ещё раз. Коротко. Нагло. — Да иду я, иду, — сказала Нина двери, как живому человеку. Замок заел. Ключ провернулся с хрустом...

— Извините, тут занято, — сказала женщина, отодвигая свою дорожную сумку. Мужчина в проходе, высокий, с чуть просевшей осанкой, замер, глядя на нее. — Ира? — произнес почти шепотом, будто боясь услышать подтверждение. Она подняла глаза. Взглянула поверх очков — потом сняла их. — Костя?.. Не может быть. В купе повисла пауза, такая неловкая, будто воздух вдруг стал гуще. За окном моросил дождь, по стеклу бежали кривые дорожки воды. Поезд дернулся, и их слегка качнуло навстречу друг другу. — Проходи, — сказала Ирина, отодвигаясь...

— Ты что, опять в ленту уставилась У тебя гости через час, Лар — Нин, не начинай. Я и так на ногах с шести. Олег сейчас приедет, сумки занесет. Нина стояла у кухонного стола и смотрела, как Лариса ножом поддевает скотч на коробке. Коробка была из тех, что приносят из пунктов выдачи: серый картон, углы мятые, сверху наклейка, напечатано криво. Лариса дернула ленту, та потянулась длинной полосой, прилипла к пальцу. — Это он тебе что ли заказал — Нина кивнула на коробку. — Вон, даже не упаковано по людски...

> — Мам, ты ж всё равно дома... да? > — Ну, да, — Галина протянула слово, глядя в кружку. > — Мы с Ильёй хотим в ресторан. На часик, может, два. Посиди, ладно? > — Опять? Дочь сделала вид, что не услышала. Уже накидывала пальто, застёгивала ремешок на ботинке. Ресторан. Для них ресторан — как у других почта. Каждый день там дела. Галина молча поднялась, достала из холодильника борщ. Остыл. За день, конечно. Дети скакали по комнате, врубили мультик. Старшая тащила стул к окну, малая визжала. Телевизор трещал, батареи едва теплые...

--- На кухне пахло капустой и таблетками. Марина стояла у окна, перетирала тряпкой подоконник, хотя тот был чистый. За спиной шуршала бумага — сестра рылась в папки. — Ну и что, — сказала Наталья, не поднимая головы. — Вот, нотариальная. Дата — тринадцатое октября. Подпись, печать. Всё. — За месяц до похорон. — Голос у Марины шёл в горло, как песок. — Ты серьёзно веришь, что он сам это сделал? — А кто? Сиделка, что ли, за него расписалась? — Наталья усмехнулась и захлопнула папку. — Там же медсправка прилагается: "вменяем, в ясном уме"...

— Ты чего такая? Нин, ну не делай лицо. — А ты не делай праздник, Витя. Скажи нормально, что хотел. — Да чего… я и говорю нормально. Терплю тебя до весны. Потом к любимой съеду. У Нины в руках была тарелка с селедкой под шубой. Она как-то неудачно пошла вверх, мазнула майонезом по краю, и Нина вместо ответа взяла салфетку и долго терла, пока край не стал матовым. В комнате телевизор орал так, будто сам пил. На экране прыгали артисты, хлопали ладонями. Куранты уже отстрелялись, гости еще не пришли, потому что “свои”, как обычно, — они с Виктором встречали вдвоем...

— Премия ушла на кольцо. Но увы, не тебе, — сказал Олег так буднично, будто объявил, что в магазине опять подорожала гречка. Людмила замерла с пакетом мандаринов в руках. Пакет тонкий, ручки врезались в пальцы. Она не выпустила. Не дала себе такого удовольствия — уронить на пол, устроить шум. — Как это… не мне? — спросила она ровно. Даже сама удивилась, как ровно получилось. Олег снял куртку, повесил на крючок. Крючок скрипнул, как всегда, будто упрекнул. Олег прошёл на кухню, открыл холодильник, заглянул внутрь так, словно искал там ответы...

— Не надо, Марина Павловна. — Голос невестки прозвучал тихо, но с металлической ноткой. — Я понимаю, вы привыкли, но тут теперь моя кухня. Она стояла у плиты в халате с цветами и не поворачивалась. Только открыла крышку кастрюли и помешала ложкой. Пар пах варёной гречкой и куриным бульоном. — Твоя кухня? — Марина усмехнулась, поправляя полотенце на батарее. — Милая, эта кухня сорок лет моя. Я тут каждую плитку клеила. Невестка только плечом дёрнула. — Всё меняется. — А ты быстро привыкла менять, — в голосе Марины послышалась усталость...

— Люда, ты ключом не дёргай, он же опять заест… — шепнула за спиной тётка Нина с третьего этажа и прижала к груди сетку с хлебом, будто сейчас там не батон, а чья-то судьба. Людмила дёрнула. Потому что когда всю жизнь просят «не дёргай», обязательно хочется дёрнуть. Замок хрустнул, провернулся, и дверь будто нехотя уступила. В нос сразу ударила сырость в подъезде, а следом — тёплый квартирный воздух, чужой уже, не её. Она сделала шаг и замерла. Не потому что страшно. А потому что услышала. Из комнаты, где раньше стоял их диван, доносился мужской шёпот...

— Я бы на твоём месте давно развелась. Хотя кому ты нужна теперь, — сказала Лариса, скрипнув стулом и вздохнув с видом знатока. — Сидишь, терпишь, как будто награду тебе дадут. Нина промолчала. В ложке стыл борщ, на поверхности тонкий белёсый кружок жира застыл почти ровно, как на картинке. Квартира пахла сыростью из подъезда и чем-то кислым — наверное, тряпкой у мойки. За окном уже темнело, хотя только четыре было. Зимой всегда так — темнота приходит раньше слов. — Не всё так просто, — тихо ответила она...