Алиса застряла на работе. Её сообщение светилось на экране моего телефона оправдательным, чуть извиняющимся пятном. «Задерживаюсь, не жди ужина. Люблю». Я отставил чашку, в которой чернел недопитый кофе, и засмеялся тихим, пустым звуком. «Люблю» стало таким же автоматическим, как «привет» и «пока». Оно потеряло вкус и вес, превратилось в пунктуацию. Я сгребал со стола крошки от утреннего тоста, слышал, как в раковине методично капает кран. Звук разделял тишину на равные, невыносимые отрезки.
Её ноутбук стоял на диване, вмятый в подушку. Она всегда забывала его убрать. Я потянул его к себе, собираясь отнести на стол, и почувствовал скользкий холодок корпуса. Зарядка была на нуле. Мой собственный адаптер валялся у кровати, и, вздохнув, я потянулся к её рюкзаку, торчавшему из-под стула. Обычно там, в маленьком кармашке, лежала её зарядка. Пальцы наткнулись на жесткий пластик, и я вытащил не только белый шнур, но и её старый, резервный телефон. Тот самый, который, как она говорила, «окончательно сдох» месяца два назад. Экран был черным и безжизненным. Я нажал на кнопку питания почти машинально, от нечего делать. И экран вспыхнул. Батарея показывала четырнадцать процентов.
Меня это удивило. Не то чтобы я собирался что-то искать. Нет. Просто странно: зачем держать включенным сдохший телефон? Я провел пальцем по экрану. Старые обои, пляж, на котором мы были три года назад. Уведомлений не было. Я открыл проводник, потом галерею. Папки с нелепыми названиями, скриншоты рецептов, фото интерьеров. Ничего. И уже собирался выключить аппарат, когда в углу экрана мелькнула иконка диктофона. Приложение было открыто недавно. Я ткнул в него.
Список записей. В основном безымянные, с датами. Я пролистал вниз. И увидел. Дата – три недели назад. Примерно тогда, когда у нас случился тот скандал из-за билетов в театр, которые я прозевал. Запись была подписана не цифрами, а одним словом: «Вариант».
Ладонь внезапно стала липкой. Я вышел в коридор, к вешалке, нащупал в кармане куртки наушники, вернулся и вставил их дрожащими пальцами. Нажал воспроизведение.
Сначала – гул, фоновый шум нашего дома. Потом – мои шаги, звон посуды. Мой собственный голос, усталый и сдавленный, каким он бывает, когда я пытаюсь сдержаться, но не могу: «…Просто нет больше сил, Алиса. Честно. Иногда мне кажется, что проще было бы вообще не просыпаться. Или исчезнуть. Умереть, в конце концов. Чтобы наконец стало тихо».
В записи последовала пауза. Потом – её голос, неожиданно ровный, почти деловитый: «Не говори ерунды. У тебя просто депрессия из-за работы. Тебе нужно к врачу».
И всё. Запись обрывалась. Я сидел, не двигаясь, слушая тишину в наушниках, переходящую в резкий, режущий слух щелчок окончания трека. В ушах пульсировало. «Вариант». Что это за вариант? Вариант чего?
Я закрыл приложение, потом снова открыл. Рядом с записью была ещё одна пометка, которую я не разглядел с первого раза. Не «Вариант», а «Вариант №1». Я лихорадочно начал искать другие файлы с похожими названиями. «Вариант №2» нашёлся через пару минут. Это была запись нашего разговора позавчера. Я говорил, что чувствую себя ненужным, что всё, за что берусь, рассыпается в прах. Она мягко, слишком мягко, поддакивала: «Да, я понимаю. Это очень тяжело. Ты прав».
«Вариант №3» – обрывок телефонного разговора с матерью, где я жаловался на бессонницу и апатию. Она всё записывала. Аккуратно, методично собирала коллекцию моего отчаяния.
Я выронил телефон. Он мягко шлёпнулся на ковёр. Я смотрел на него, и внутри всё медленно превращалось в лёд. Это было не взрывом ярости, а тихим, тотальным ужасом. Зачем? Для чёрной магии? Для шантажа? Чтобы потом, в случае развода, доказать мою неадекватность? Чтобы выставить меня сумасшедшим перед друзьями, семьёй?
Ключ щёлкнул в замке ровно в одиннадцать. Я сидел в гостиной, в темноте. Только экран выключенного телевизора тускло отражал лунный свет из окна.
«Марк? Ты что, сидишь в темноте?» – её голос прозвучал привычно, с лёгкой нотой усталого раздражения. Она щёлкнула выключателем. Свет ударил по глазам. Она сняла пальто, её волосы пахли холодом и чужим офисным воздухом.
«Я нашёл твой старый телефон», – сказал я. Мой голос прозвучал чужо, плоским, без интонации.
Она замерла на полпути к вешалке. Пальто повисло на сгибе её руки.
«Он был в твоём рюкзаке. Включён».
«И что?» – её брови чуть приподнялись. Игра в непонимание была отточенной.
«Там есть записи. Наши разговоры. Мои слова. Помеченные как «Варианты». Объясни».
Молчание повисло между нами плотной, осязаемой завесой. Она медленно повесила пальто, поправила рукав. Потом повернулась ко мне. На её лице не было ни страха, ни вины. Была лишь усталая сосредоточенность, как у учёного, чей эксперимент вышел из-под контроля.
«Я собирала материал», – наконец сказала она.
«Какой материал? Для чего?»
«Для книги».
Я смотрел на неё, не веря. «Какой книги? Ты же не пишешь».
«Пишу. Уже полгода. Психологический триллер. От лица мужчины, который медленно сходит с ума. Мне нужны были… аутентичные монологи. Мысли человека на грани. Твои слова были идеальны. Такие живые, настоящие».
Она говорила спокойно, даже с оттенком профессиональной гордости. Как будто рассказывала о новом проекте на работе.
«Ты записывала мои срывы… для своей книги?» – я слышал, как голос даёт трещину. «Ты слышала, что я говорил? Я говорил, что хочу умереть!»
«Я слышала!» – в её голосе впервые прорвалось что-то живое, почти искреннее. «Я слышала каждое слово. И знаешь что? Это был блестящий материал. Чистая эмоция. Ты даже не представляешь, как сложно такое выдумать».
Я встал. Колени подкашивались. «И тебе никогда не пришло в голову… остановиться? Обнять меня? Сказать, что всё будет хорошо? Хотя бы сделать вид? Вместо того чтобы включать диктофон?»
Она смотрела на меня непонимающе, будто я спрашивал её, почему вода мокрая. «Но это же было бы фальшью, Марк. А мне нужна была правда. Ты давал мне эту правду. Сам того не зная».
В её глазах я увидел не жену, не любовницу, не друга. Я увидел исследователя, который с холодным интересом наблюдает за подопытным в лабиринте его собственного отчаяния. Её «люблю» в смс, её заботливые жесты, её терпеливые кивания – всё это было частью полевой работы. Она создавала условия, провоцировала откровения, собирала урожай.
«И что теперь?» – прошептал я. «Вариант №1» готов. Вы его уже использовали?»
«Глава почти написана», – сказала она, и в уголках её губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Быстро погасшую. «Она получилась очень сильной. Редактору понравилось».
Я прошел мимо нее, в прихожую. Воздух в квартире стал ядовитым, непригодным для дыхания.
«Ты куда?» – её голос догнал меня, в нём впервые зазвучала тревога. Не за меня. За источник ценного материала, который ускользал.
«На прогулку», – бросил я, уже надевая куртку.
«Марк, давай обсудим как взрослые люди! Это же просто творчество!»
Я вышел, прикрыв за собой дверь. Её голос остался за толстой деревянной преградой. На улице пахло предзимьем, железом и мокрым асфальтом. Я шел, не разбирая дороги. В ушах звенела тишина после того, как я вынул наушники. Но сквозь этот звон я слышал отчётливо, с леденящей ясностью: щелчок включённого диктофона. Щелчок, который раздавался каждый раз, когда моя боль вырывалась наружу. И её тихое, внимательное дыхание по ту сторону микрофона. Самый страшный звук на свете.