— Извините, тут занято, — сказала женщина, отодвигая свою дорожную сумку.
Мужчина в проходе, высокий, с чуть просевшей осанкой, замер, глядя на нее.
— Ира? — произнес почти шепотом, будто боясь услышать подтверждение.
Она подняла глаза. Взглянула поверх очков — потом сняла их.
— Костя?.. Не может быть.
В купе повисла пауза, такая неловкая, будто воздух вдруг стал гуще. За окном моросил дождь, по стеклу бежали кривые дорожки воды. Поезд дернулся, и их слегка качнуло навстречу друг другу.
— Проходи, — сказала Ирина, отодвигаясь. — Всё равно ехать далеко.
Он поставил сумку на верхнюю полку, неловко уселся напротив. За стенкой кто-то чихнул, послышался скрип полки.
— Давненько, — сказал он, откашливаясь.
— Тридцать лет, — ответила она спокойно.
Костя кивнул. За окном мелькали серые платформы, мокрые будки, редкие фигуры в капюшонах.
— Ты теперь где живешь? — спросила она, просто чтобы заполнить паузу.
— В Подольске. Вернее, жил. Теперь... — он развел руками. — Еду оформлять развод.
Она подняла брови, вынула из термоса пробку, налила себе кофе.
— Мы совпали, — сказала тихо. — Я тоже.
Он усмехнулся, чуть горько. — Прям как в анекдоте про судьбу: едут двое — и оба без обратного билета.
Она вздохнула, отпила. Кофе уже остыл, и от кружки пахло чем-то железным.
— Ну рассказывай, — сказала она. — Как жил, чем занимался. Только не начинай со слова "нормально".
Он усмехнулся.
— Да ты не изменилась, — сказал. — Всё та же привычка колоть перед тем, как слушать.
— А ты всё тот же, — отозвалась она. — Обиделся — и уже холод пошёл.
Он посмотрел в окно. Туман клубился над обочинами, где-то вдали блеснули фонари.
— Был брак… Долгий. Без крика. Без радости. Потом работа, рутина. А теперь вот — конец спектакля.
— Детей?
— Нет. Она не хотела. Считала, что мешают карьере. А ты?
Ирина замялась, поставила кружку.
— Дочь. Замужем. В Германии. Звонит редко. У нас… как у соседей. Слова в воскресенье и на праздники.
— А муж?
Она усмехнулась.
— Едет на юг. С молодой. Мы завтра в суде подпишем и — всё.
Он посмотрел на неё внимательно, вглядывался, будто пытаясь вспомнить черты юной девочки, что раньше смеялась слишком громко и носила красный берет.
— Я всё думаю, — сказал. — Что если бы тогда… не поссорились из-за пустяка. Помнишь тот дождь, вокзал, и ты ушла не оглянувшись. Я — глупец — не догнал.
— Помню, — ответила. — И зонт у меня тогда сломался по дороге. Вся промокла. Вот и всё, чем закончилась наша великая любовь. Простудой.
Он засмеялся тихо, но смех был совсем не весёлый.
— А ведь могла быть другая жизнь, — выдохнул.
Поезд качнуло, за стенкой зашуршало бельё. Ирина отвернулась к окну.
— Нет, Костя. Не могла. Мы были слишком молоды, чтобы понимать, что любовь — это не пожар, а долгий, тёплый чайник. Мы бы всё равно всё испортили.
Он молчал. Долго. Потом достал из кармана помятый бумажный пакетик с печеньем, протянул ей.
— Ешь. В дороге надо.
Она взяла, сломала одно пополам.
— Спасибо. Всё равно невкусно.
— Да, — сказал он. — Как и всё, что остывает.
Поезд набирал скорость. Мимо мелькали станции, огни, мокрые силуэты.
Они разговаривали о мелочах — о том, что в вагонах теперь нет кипятка, о том, как подорожал сахар, как трудно выспаться когда верхняя полка поскрипывает. Разговоры о пустяках, чтобы не касаться главного.
Позже, ближе к полуночи, он спросил:
— А если… просто поужинаем вместе завтра? Без "прошлого", без обещаний. Просто чай, разговор — пока документы оформляем.
Ирина тихо сказала:
— А если снова что-то почувствую?
Он усмехнулся, не отводя взгляда.
— Значит, ты жива.
Она не ответила.
Ночь тянулась вязко. Вагон укачивало ровным звуком колёс. В купе остался мягкий полумрак. Ирина лежала, глядя в потолок, думала о том, как нелепо всё устроено: столько лет раздельных дорог, и вот сидят напротив — два человека, которые могли быть счастливы, да пожалели вовремя уступить.
Наутро вагон остановился на какой-то безымянной станции. Под ногами хрустел снег — свежий, но уже сереющий от грязи. Костя вынес сумку. Она последовала за ним.
На перроне стояли люди с чемоданами. Кто-то курил. Пахло сыростью и недоваренным кофе из вокзального киоска.
Он обернулся к ней:
— Черт, как будто снова двадцать. Только спины болят.
Она улыбнулась.
— Только бы не попасть в один и тот же ЗАГС, — сказала.
— А если попадём?
— Тогда посмотрим.
Они шли рядом к зданию вокзала. По асфальту тянулись бледные полосы от луж.
Внутри было душно. Она сняла перчатки — одна расстегнулась, другая заела. Костя помог, просто молча подхватил её руку. Пальцы соприкоснулись — холодные, знакомые. Слишком знакомые.
Она быстро отняла руку, будто обожглась.
— Не начинай, — сказала тихо.
— А я и не заканчиваю, — ответил он.
Она фыркнула, но глаза вдруг предательски защипало.
Перед глазами встал тот их первый вечер — молодые, мокрые, с тем же дождём за окном.
Он тогда целовал ей пальцы — точно так же.
— Хватит, — прошептала она.
Он отступил, кивнул.
— Хорошо.
В ЗАГСе было людно. Скамейки, очереди, таблички «отдел №3».
Она заполнила бумагу, расписалась — не глядя.
За стеклом хмурая девушка в оверсайз-свитере штамповала документы.
Всё заняло десять минут. Двадцать семь лет — десять минут.
Она вышла. Он ждал.
— Ну?
— Готово.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Они стояли перед дверью здания и молчали. Ветер дул прямо в лицо, мелкий снег лип к волосам.
— Хочешь, я подвезу до гостиницы? — предложил он.
— Пешком дойду.
— Там гололёд.
Она только пожала плечами и пошла.
Он догнал через квартал.
— Ира.
Она остановилась.
— Не говори ничего, — сказала.
— Не о том хотел. Слушай... Я ведь не просто случайно в том поезде оказался. Я узнал, что ты едешь.
Она резко обернулась:
— Что?
— Дочь твоя по старым контактам нашла меня. Попросила поговорить. Сказала: «Мама летом чуть не уехала насовсем, а теперь — развод, одна. Может, стоит встретиться».
Она смотрела на него, побелев.
— Ты... врал?
— Нет. Только не сказал сразу.
Она отступила шаг назад, будто ударили.
— Значит, опять кто-то решил, что знает, что мне нужно. Ты, дочь, судьба… Все заодно?
Он не знал, куда смотреть.
— Я хотел... просто помочь.
— Поздно.
Она отвернулась и пошла дальше, быстро, почти бегом. За спиной он стоял в снегу, беспомощный, с сумкой в руках.
А потом закричал:
— Но ведь ты всё равно приехала, Ира! Значит, где-то ждала этой встречи!
Она остановилась, не оборачиваясь. Долго стояла. Сжала кулаки.
И тихо сказала:
— Может быть… Но теперь не знаю, зачем.
Мелкий снег посерел, ветер усилился. На небе не было ни одного цвета — только серость.
Она шагнула вперёд, прямо в пустынную улицу, и сердце сжалось — то ли от холода, то ли от страха.
А потом позади раздался шаг. Один. Второй.
Она не успела повернуться.
Она обернулась — Костя стоял в двух шагах, запыхавшийся, с каплями снега на ресницах.
— Подожди, — сказал он. — Просто выслушай.
Она молчала, только губы дрогнули. Ветер гнал по тротуару серый снег, фонарь сквозил сквозь туман.
— Я не хотел давить, — продолжал он. — Дочь позвонила, сказала, что ты подавлена. Я тогда подумал — может, стоит… ну, хотя бы поговорить по-человечески. Без прошлого.
— Без прошлого? — горько усмехнулась Ирина. — А ты заметил, как каждое наше слово пыхтит этим самым прошлым? Мы даже молчать с тобой не можем, чтобы не слышать, что было тридцать лет назад.
Он опустил голову.
— Всё равно спасибо, что тогда не выгнала из купе.
— Я думала, что смогу спокойно пережить разговор, — сказала она тихо. — А сейчас чувствую себя глупец.
Она пошла дальше, не дожидаясь ответа. На перекрёстке горел красный, ветер рвал шарф с плеч. Костя догнал её снова, шаг в шаг. Они шли молча, слышно было только, как снег месится под подошвами, и редкие машины шипят на поворотах.
— Где ты остановилась? — спросил он.
— В «Октябрьской». Комната маленькая, но тепло.
Он кивнул.
— Я — в «Промене». Рядом. Может, и правда судьба.
— Хватит про судьбу, — устало сказала Ирина. — Мы просто двое взрослых уставших людей. Один диван на перроне — и уже память.
Они дошли до гостиницы. У входа стоял облупленный пластиковый снеговик с перегоревшей лампочкой в носу.
Ирина повернулась:
— Спасибо, Костя. Дальше я сама.
— Разрешишь хотя бы позвонить завтра?
Она вздохнула.
— Позвони. А там посмотрим.
Она вошла внутрь. Он остался на улице, вглядываясь в освещённые стекла. За ними кто-то ронял сумку, кто-то смеялся. Из щелей входной двери тянулось тепло, пахло дешёвой столовой едой — котлетами и чёрствым хлебом.
В номере было тесно. Маленький стол, кипятильник, старый телевизор мигнул синим экраном. Ирина поставила сумку, сняла пальто, обессиленно опустилась на кровать.
Слёзы сами выступили, без рыданий — просто текли.
Она думала, что всё пережито: развод, одиночество, взрослая дочь где-то далеко. А оказалось, что прошлое не забывает — просто сидит где-то рядом и ждёт подходящего поезда.
Телефон завибрировал. Сообщение:
**«Я внизу. Купил чай. Только одну чашку. Если захочешь — спущусь»**.
Она взглянула на себя в зеркало: растрёпанная, усталая. Но в глазах — живое что-то, неясное.
Пальцы сами набрали ответ:
**«Поднимайся»**.
Дверь открылась через минуту. Он зашёл, осторожно, как гость по льду. На стол поставил пакет — чай, булочка, ложки.
— Я помню, ты всегда добавляла слишком много сахара, — сказал он, наливая кипяток.
— И раньше злилась, что он оседает на дне, — улыбнулась она, — а потом всё равно пила.
Они сидели молча. Слышно было, как за стеной кто-то храпит, потом гулко хлопнула дверь. Ирина посмотрела на его руки — старые, с морщинами, но всё такие же тёплые.
— Костя, — сказала она. — А если бы тебе предложили вернуть всё назад?..
Он задумался.
— Не знаю. Наверное, нет. Потому что прошлое уходит не из-за ошибок, а потому что кто-то перестаёт бороться. Тогда мы оба перестали.
Она тихо кивнула.
— Значит, теперь поздно?
— Нет. Просто другое время. Может, и лучше. Без иллюзий.
Немного помолчали. Потом он протянул ей тёплую чашку.
— Давай без прошлого. Просто чай.
Ирина медленно взяла. Слишком горячо — обожглась. На пальцах остался след — едва заметный, но живой.
— Прошлое, видишь, всё равно напоминает, — сказала она и засмеялась тихо.
Он рассмеялся тоже. В комнате стало тепло, как бывает только при старых разговорах, когда не надо выбирать слова.
Позже, когда он уже собирался уходить, она вдруг сказала:
— Костя. А если я всё же перееду обратно в город… —
Он обернулся.
— Ты?..
— Не для тебя, — быстро добавила она. — Просто устала быть вдали.
— Тогда дай знать, если решишь, — сказал он.
— Зачем?
— Чтобы встретить. Хотя бы как старый знакомый.
Он ушёл. Дверь захлопнулась, и тишина сразу ударила. За окном шёл снег, падая крупными хлопьями.
Ирина легла, глядя в потолок. Мысли путались: зачем он приехал, почему сказал про дочь, зачем она снова открыла дверь.
Утром в холле администратор протянул записку.
**«Не ищи. Я уезжаю первым поездом. Забудь, что я обещал. Дочь просил не винить. Просто береги себя.»**
Буквы были ровные, но последние две дрожали.
Ирина беззвучно перечитала несколько раз. Сердце колотилось глухо, будто в вату. Не понять — от гнева, жалости или пустоты.
Вдруг захотелось бежать — на вокзал, на тот самый перрон. Там, где всё началось вчера. Она поспешно надела пальто, перчатки, схватила сумку и выскочила на улицу.
По дороге слякоть, мокрый асфальт, изморось липнет к лицу. Дыхание вырывается паром.
На платформе стоял тот же поезд. Она подбежала, оглядываясь в каждое окно.
И вдруг увидела — в четвёртом купе мелькнул силуэт. Он смотрел в стол, не видя, что она рядом.
Она постучала по стеклу. Он поднял голову. Их взгляды пересеклись — коротко, остро.
Она показала ладонью — *иди сюда*.
Он замер. Потом покачал головой.
Поезд дёрнулся, медленно тронулся. Она шла вдоль вагона, пока хватало шага. Потом побежала.
Он стоял у окна, прижимаясь лбом к стеклу.
Когда поезд исчез за поворотом, она остановилась. Отдышка, холод, мокрый шарф.
Ирина закрыла глаза.
Раздался звонок телефона. Номер неизвестный.
— Алло?
— Мама? Это я, Аня. Ты не поверишь… я возвращаюсь.
— Что? Когда?
— Сегодня ночью. Домой. Я больше не хочу оставаться там. Начну всё сначала.
Ирина села прямо на скамейку. Серое небо, промозглый воздух, у неё всё дрожало в руках.
Голос дочери звучал легко, будто это не случайность, а именно тот знак, которого она ждала.
— Приезжай, — прошептала она. — Всё будет по-другому. Обещаю.
Поездный свист послышался с другой стороны платформы. Новый состав подходил, и Ирина вдруг поняла — один уехал, другой прибыл. И, может быть, сейчас — её очередь выбирать, в какой сесть.
Она поднялась. Достала телефон, набрала короткое сообщение:
**«Спасибо за всё. Теперь я знаю, куда идти.»**
Отправила и пошла к выходу, в серый снег, в шум вокзала, где пахло кофе и свежим хлебом — запахом начала, а не конца.***