Есть в Третьяковской галерее одна картина, мимо которой экскурсоводы не проходят никогда. «Портрет Лопухиной» кисти Боровиковского. Девушка в белом платье, с розой, с таким взглядом, что оторваться невозможно. Глаза у неё странные: в них и грусть, и насмешка, и что-то ещё, чему названия нет.
А в интернете про этот портрет чего только не пишут! Мол, проклятый он, девицы от него мёрли десятками, а отец изображённой, масон и чернокнижник, заточил в холст душу умершей дочери. Страсти, одним словом. Готический роман.
Ну что ж, читатель, давай разбираться. История там и вправду занятная, только совсем не такая, как в интернете рассказывают.
Году в 1797-м, аккурат после свадьбы, заявился в петербургскую мастерскую на Миллионной улице молодой егермейстер Степан Лопухин. Мастерская принадлежала Владимиру Лукичу Боровиковскому. Художник был уже известен, носил звание академика, портреты его висели в домах великих князей. Австриец Лампи, прежний хозяин помещения, укатил на родину, а Боровиковский остался и принимал заказы от столичной знати.
Лопухин был при деньгах и при чине. Павел Петрович, новый государь, любил делать подарки, особенно тем, кто ему угодил. Вот и Степану Авраамовичу отсыпал милостей: и егермейстером сделал, и камергером. А егермейстер, надо сказать, чин не пустой. Царская охота, близость к особе императора.
Женился Лопухин на графине Марии Толстой, осьмнадцати лет от роду. Девица из хорошего дома, отец генерал, мать из Майковых. Приданое дали, село под Москвой купили.
И вот теперь егермейстер хотел портрет молодой жены.
- Да не парадный, Владимир Лукич, - объяснял он художнику. - Не для залы. Для себя. Чтоб душа в нём была.
Боровиковский, говорят, усмехнулся в усы:
- Душа, батюшка, дело тонкое. Тут сеансы нужны, время нужно. И чтоб супруга ваша мне доверилась.
Сговорились.
Мария Ивановна позировала несколько недель. Приезжала в мастерскую, садилась у окна, смотрела куда-то мимо художника. О чём она думала, Бог весть. О муже ли, который старше на десять лет? О батюшке с матушкой, что остались в Москве? А может, и ни о чём не думала, просто сидела и скучала, как скучают восемнадцатилетние девицы, когда их заставляют сидеть неподвижно.
Боровиковский работал. Сначала лицо и руки, по живой модели. Потом платье, его можно и на манекен надеть. Потом фон: берёзки, небо в облаках, садовая ограда, василёк в пшеничных колосьях. И роза, которая уже начала ронять лепестки.
Современники потом много спорили про эту розу. Кто-то видел символ увядающей красоты, кто-то намёк на скорую смерть. Большинство просто пожимало плечами, мол, да какой там символ, просто роза, просто красиво.
А портрет вышел, скажу я тебе, загляденье. Семьдесят два сантиметра на пятьдесят три, холст, масло. В правом нижнем углу подпись: «Писал Боровиковский 1797 Года». Не для дворцовой залы, просто для домашнего кабинета.
Сколько заплатил за работу егермейстер Лопухин, мы не знаем, но портрет забрал и увёз.
А дальше, читатель, начинается грустное.
Жизнь у молодых Лопухиных не заладилась. Детей не было. То ли болезнь тому виной, то ли что другое, документов не сохранилось. В 1801 году Павла Петровича задушили в Михайловском замке, и многие его любимцы поспешили убраться из столицы от греха подальше. Степан Авраамович вышел в отставку и увёз жену в подмосковное имение.
Там Мария Ивановна и слегла.
Чахотка, а по-нынешнему туберкулёз. Болезнь в те времена обычная, косившая людей без разбору. Лечить её не умели, палочку Коха откроют только через восемьдесят лет. Врачи прописывали свежий воздух и козье молоко, советовали ехать на юг. Помогало плохо. Кашель не отпускал, жар держался, на платке появилась кровь.
В 1803 году Марии Ивановны Лопухиной не стало. Ей было двадцать четыре года, шесть из них она провела замужем. Детей не оставила. Только портрет, который Боровиковский писал в первый год её свадьбы.
Похоронили её в Спасо-Андрониковом монастыре, в семейном склепе Лопухиных. Муж пережил её на одиннадцать лет и упокоился рядом.
Казалось бы, печальная история, каких в те времена было тысячи. Молодая женщина умерла от чахотки. Что тут особенного?
А особенное, читатель, в том, что портрет начал жить своей жизнью.
После смерти Марии Ивановны он, судя по всему, перешёл к её брату. И вот тут-то начинается самое интересное! Потому что брат у Марии Ивановны был ого-го какой.
Звали его Фёдор Иванович Толстой, а прозвище носил Американец.
Слыхал, читатель, про такого? Нет? Ну так слушай.
Дуэлянт и шулер, авантюрист отчаянный, буян, каких свет не видывал. В 1803 году увязался за Крузенштерном в кругосветное плавание, и что ты думаешь? Крузенштерн его высадил посреди пути! На Камчатке, а то и вовсе на Алеутских островах, тут источники расходятся. Высадил за буйство и пьянство, за постоянные драки с командой. Домой Американец добирался через всю Сибирь.
Грибоедов потом в «Горе от ума» его вывел:
«Ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом, и крепко на руку нечист».
Толстой прочёл и на полях поправил, мол, не сослан, а чёрт носил, и не «на руку нечист», а «в картишках на руку нечист». Шулер, дескать, а не вор. Разница!
Лев Толстой, его двоюродный племянник, встречал Американца в детстве и запомнил: «Прекрасное лицо, бронзовое, бритое, с густыми белыми бакенбардами до углов рта». И ещё добавлял: «Человек необыкновенный, преступный и привлекательный».
Вот у этого-то необыкновенного человека и висел портрет сестры. Много лет висел. И никто не умирал, никто с ума не сходил, девицы замертво не падали. Сам Американец дожил до шестидесяти четырёх лет, женился на цыганке, народил двенадцать детей и помер в своей постели в 1846 году.
Где тут проклятие, читатель? Нету проклятия.
После смерти Американца портрет унаследовала его дочь Прасковья. Единственная из двенадцати детей, кто дожил до старости. Вышла замуж за Василия Перфильева, московского губернатора. Люди были известные, дом держали открытый.
В этом-то доме году в 1885-м и увидел портрет поэт Яков Полонский.
Увидел и обомлел. Стоял, говорят, долго. Потом сел и написал стихи.
«Она давно прошла, и нет уже тех глаз
И той улыбки нет, что молча выражали
Страданье — тень любви, и мысли — тень печали,
Но красоту её Боровиковский спас».
Заметь, читатель: никакого проклятия, никаких мёртвых девиц. Элегия о грусти и красоте, каких в XIX веке писали сотнями.
Тогда же про портрет узнал Павел Михайлович Третьяков. Он собирал русскую живопись уже тридцать лет и особенно любил «стариков», мастеров прошлого века. Боровиковского у него было несколько работ, а такой не было.
Третьяков начал уговаривать Перфильевых продать.
- Помилуйте, Павел Михайлович, - отвечали ему. - Это ж фамильная вещь! Память о тётушке!
Но Третьяков был человек упорный. Уговаривал год, другой, третий. И где-то между 1885 и 1890 годом уговорил-таки.
Дочь Третьякова вспоминала потом:
«У него было несколько чудесных портретов работы Боровиковского, из которых особенно любили мы Лопухину».
Любили, читатель! Не боялись, а любили.
Так откуда ж взялось проклятие?
А вот откуда. Слушай внимательно.
В интернете пишут, что отец Марии был «магистр масонской ложи и известный мистик Иван Толстой». Он-де и заточил душу дочери в портрет.
Только вот беда: отец Марии, граф Иван Андреевич Толстой, никаким масоном не был. Генерал-майор в отставке, предводитель уездного дворянства. Человек обыкновенный, ничем особенным не прославившийся. Умер в 1811 году, и никто про него больше не вспоминал.
Зато был в те же годы другой Иван. Иван Владимирович Лопухин. Вот этот, да, масон. Один из самых известных в России, сенатор и мистик, автор книги «Внутренняя церковь». Родился в 1756 году, умер в 1816-м.
Чуешь, читатель, где собака зарыта?
Иван Толстой, отец Марии, был обычный генерал. Иван Лопухин, масон и мистик, к Марии никакого отношения не имел.
Кто-то когда-то перепутал двух Иванов, Толстого с Лопухиным, отца с однофамильцем мужа. Перепутал, и понеслось. Добавили мистики и мёртвых девиц, приплели проклятия. Красивая вышла страшилка.
Только вот документов никаких нет. Искусствоведы Третьяковской галереи прямо пишут, что упоминаний о «проклятии» в источниках XIX века не существует. Ни одного. Ни в письмах, ни в мемуарах. Легенда родилась в наше время, в эпоху интернета, когда проверять факты стало не модно.
А портрет висит себе в Лаврушинском переулке. Девушка смотрит с холста, и не поймёшь: грустит она или смеётся над тобой. Роза роняет лепестки. Берёзки шелестят за спиной.
Мимо проходят сотни людей каждый день, смотрят, фотографируют. И никто, слава Богу, не помирает.
Вот и вся история про «проклятый портрет», читатель. Была девушка и был художник, а ещё чахотка. Проклятия не было. Его выдумали потом, от скуки и любви к страшилкам.
Такие дела.