> — Мам, ты ж всё равно дома... да?
> — Ну, да, — Галина протянула слово, глядя в кружку.
> — Мы с Ильёй хотим в ресторан. На часик, может, два. Посиди, ладно?
> — Опять?
Дочь сделала вид, что не услышала. Уже накидывала пальто, застёгивала ремешок на ботинке.
Ресторан. Для них ресторан — как у других почта. Каждый день там дела.
Галина молча поднялась, достала из холодильника борщ. Остыл. За день, конечно. Дети скакали по комнате, врубили мультик. Старшая тащила стул к окну, малая визжала.
Телевизор трещал, батареи едва теплые. В квартире пахло пылью и старым ковром.
— Мам, ну что ты молчишь-то? — Дочь вздохнула. — Мы недолго. И завтра тоже, хорошо?
Галина кивнула, глядя на косу, упавшую ей на плечо. Когда-то сама такую заплетала — тугую, с лентой. Теперь волосы у дочери чисто для приличия собраны — будто времени жалко.
— И на выходных тоже посиди, ладно? — уже из прихожей, торопливо, будто боялась реакции. — Мы устали, честное слово. Нам хоть куда-то выбраться надо.
Дверь хлопнула, в коридоре скрипнули половицы.
Галина постояла, пока звук не стих.
Села.
Вечер тянулся вязко, как кисель. Детей она уложила только к одиннадцати.
Малый долго вертелся, просил воды, потом сказал:
— Баб, а мама опять в ресторан?
— Опять, — сказала она, поправляя одеяло.
Когда тишина наконец заполнила квартиру, стало слышно, как за стеной кто-то кашляет, потом хлопнула форточка. Она поставила кружку с чаем на подоконник — остывший уже, терпкий. Посидела в темноте, глядя на мокрый двор. Там под фонарём валялась потерянная варежка. Детская. Может, их.
Телефон пискнул — сообщение от дочери: Галина долго смотрела на экран, потом выключила звук.
Наутро проснулась от грохота мусоропровода. Кашель соседки сверху накладывался на лай собак во дворе.
Кофе не завёлся — кнопка мигала красным, воды не было. Она налила себе из чайника.
Холодный.
Дети проснулись рано. Старшая сразу в планшет, младший пошёл искать печенье, нашёл только чёрствый хлеб.
Галина вздохнула, пошла жарить яичницу. Плита опять капризничала — то газ шипит, то не схватывается пламя.
Когда пришла дочь — под вечер — даже не сняла сапоги.
— Мам, ну супер, спасибо! Мы прям отвлеклись хоть немного, — радостно бросила она.
— Где были?
— Да так, в центре, у речки. Ну, новый ресторан открылся. Людей мало, уютно. Мы потом в кино.
Галина ничего не сказала. Подумала: интересно, как там — уютно. Повернулась к мойке, включила воду — закапала лениво.
Так тянулось. День за днём. Неделя. Потом ещё.
Дочь звонила реже, но каждый раз одно: «Мам, по-прежнему, да? Ну ты же не против? Мы с Ильёй просто чуть-чуть передохнем».
Чуть-чуть длилось уже третий месяц.
Во дворе набило корку льда. Гололёд, промозглый ветер.
Детей теперь водила сама в сад — дочь утром «не успевала».
Один раз встретила её у магазина, та стояла с бумажным стаканчиком, смеялась в трубку. Не заметила Галину.
Так и прошла мимо — тихо, будто чужая.
Вечером всё повторяется. Мультик, каша, ванна, дети в постель.
Потом телефон:
— Мам, ты не против, если мы на выходные в Питер? Нам путёвку подарили.
— А дети?
— Ну ты же у нас золотая. Без тебя бы мы не справились!
Галина закрыла глаза. Так легко сказано. Без тебя бы не справились.
А с ней — выходит, справляются отлично.
Она встала, подошла к окну. За стеклом серое небо, фонарь качается от ветра. Где-то стукнула дверь — может, кто-то мусор выносил. Пахло борщом из кухни, тем самым, остывшим.
На подоконнике лежали детские варежки. Мокрые после улицы. Она взяла их, понюхала — резина и снег. От этого запаха защемило где-то глубже, чем сердце.
В субботу дочь сама позвонила — бодро:
— Мам, мы уезжаем через час. Все вещи детям сложила — в сумке у двери. У тебя ключи есть?
— Есть.
— Суп в холодильнике. Двое суток, не больше! Будем звонить.
— Двое суток...
— Мам, ты чего такая? Мы же потом... ну, выйдем всем вместе.
Галина хотела что-то сказать, но не нашла нужного слова.
Когда за ними закрылась дверь, квартира будто присела. Стало слышно, как капает кран.
Дети поиграли и быстро уснули. В девять вечера она осталась одна.
Села на табурет, уставилась в окно.
На улице пошёл мокрый снег. Свет фонаря расползался мутной лужей. В комнате было тихо, тишина звенела под потолком.
Она сидела долго, потом пошла к полке, достала старую коробку.
Фотографии.
Она перелистывала их, не торопясь. Свадьба дочери — сияющая, молодая. Дом, который они тогда снимали — просторный, светлый. Галина тогда плакала от счастья.
Теперь эти же слёзы щекотали глаза, но уже другие.
На последней фотографии — она сама, с внучкой на руках. Дочь смеётся рядом.
На обратной стороне — надпись: Галина прикрыла глаза.
Вот как всё крутится. Одними и теми же словами.
Поздно ночью зазвонил телефон. Она вздрогнула от звука — звонок был с незнакомого номера.
Голос дочери звучал странно, будто бы издалека:
— Мам... ты можешь завтра с утра приехать к нам домой? Срочно.
— Что случилось?
Пауза. Потом шёпотом:
— Просто приедь. Не спрашивай.
— А дети?
— Они с тобой остаются.
Связь оборвалась.
Галина сидела, глядя на телефон. С экрана светило время — 23:47.
За стеной снова скрипнули половицы.
Холод пробирался от подоконника к коленям.
Она поднялась, подошла к зеркалу над комодом. Лицо блеклое, тени под глазами. Провела рукой по волосам.
В кухне тикали часы, громче обычного.
Дети спали. Она глянула в дверь их комнаты.
Потом снова на телефон.
И вдруг поняла — ничего хорошего её утром не ждёт.
Утро началось раньше, чем обычно. Ещё темно, половицы ледяные, батареи тихо шипят, будто стыдятся своей бесполезности.
Галина наливала воду в чайник, руки дрожали. Телефон лежал рядом на столе — экран чёрный, молчаливый.
Дети проснулись ближе к семи, сонные, в пижамах с зайцами.
— Баб, а мама приедет? — спросил младший, трет глаза кулачком.
— Приедет, — сказала она быстро, даже слишком.
Пока они ели кашу, Галина мысленно прокручивала разговор.
"Просто приедь. Не спрашивай".
Голос у дочери тогда был чужой. Холодный, будто из-под воды.
В девять утра она уже стояла в прихожей, застёгивая пальто.
— Мы скоро! Сидите тихо, ладно? — наспех сказала няне из соседнего подъезда, которой оставила детей.
— Да конечно, идите, — отмахнулась та, затягивая халат.
***
На улице было серо и липко. Сугробы превратились в серую кашу, под ногами скользко.
До квартиры дочери ехала сорок минут, сначала автобус, потом пешком. В подъезде пахло сыростью и чем-то кислым.
Ключ повернулся с усилием. Внутри — тишина.
На вешалке куртка Ильи, на полке ботинки, в комнате — не заправленная кровать.
На кухонном столе стояла тарелка с недоеденной яичницей, рядом чашка, в ней засохший ободок кофе.
— Света? — позвала Галина. Ноль. Только тиканье настенных часов и шум улицы.
На подоконнике — телефон дочери. Экран разбит, на стекле отпечатки пальцев.
Она подошла ближе, посмотрела — несколько непрочитанных сообщений. Одно от номера "Илья":
**«Я у родителей. Не жди»**
Галина медленно села на стул. Края пальто впились в колени. Пахло газом, но плитка была выключена.
***
Она пролила чай, когда захотела налить себе хоть что-то горячее.
Села у окна и ждала — десять минут, двадцать, час.
Телефон дочери вдруг завибрировал. Номер неизвестный.
— Алло?
— Это… Светлана… Ваша дочь. Она у меня, — женский голос, ровный, спокойный. — Всё в порядке. Просто… ей пока нельзя домой.
— Кто вы?
Пауза. Потом:
— Подруга. Мы вместе работаем. Ей плохо.
Связь оборвалась.
Галина смотрела на экран. Потом на чашку. Потом снова на экран.
Из кухни донёсся скрип трубы, тонкий и жалобный.
***
К вечеру детям надо было возвращаться домой.
Галина позвонила дочери — абонент недоступен.
Позвонила Илье — короткие гудки.
На третий день стало ясно: никто не собирается объясняться.
Она ходила, как во сне. В тасках между детсадом и магазином.
Младшая заболела — сопли, кашель. Старшая всё спрашивала, когда мама приедет.
Галина отвечала: скоро. От слова "скоро" ей стало тошно.
На четвёртый день вечером позвонил Илья.
Голос нервный, глухой:
— Мам, если Света позвонит — не берите. Ей надо побыть одной.
— А ты где?
— У родителей. С детьми всё окей?
— А ты в порядок семью не собираешься возвращать, нет?
Молчание. Потом коротко:
— Не сейчас.
Она ещё долго держала телефон в руке, будто он мог сам выдать ответ.
***
Через неделю в дверь позвонили.
На пороге стояла дочь. Худая, глаза красные, руки трясутся.
— Мам… — тихо, — Ты не сердишься?
Галина молча пропустила её в кухню.
Света села к столу.
— Мы с Ильёй… всё. — слова будто застревали. — Он уехал.
— Я догадалась.
— Мам, я… не знаю, что теперь делать.
Тишина повисла густо. На столе парил чай — впервые тёплый.
Дочь сидела, крутила кольцо на пальце — уже без камня, сточено.
— Послушай, — Галина говорила медленно, ровно. — Ты думала, что я железная. Что могу вечно, да?
— Мам…
— А я устала. Я не плохая, просто… я живой человек.
Дочь подняла взгляд, растерянный, будто слышала впервые.
— Но дети…
— Про детей я не говорю. Им я нужна. Но тебе…
Она не договорила.
***
На следующий день Света не вышла из комнаты. Лежала, глядя в потолок.
Галина занималась детьми, варила суп, убирала. Пахло капустой и хлоркой.
К вечеру пошла проверить.
На столе стоял конверт.
Внутри — записка. Короткая:
**«Не ищи. Я вернусь, когда разберусь сама»**
Всё.
Телефон выключен, вещей нет.
***
Галина сидела на кухне, глядя в окно.
Там, за стеклом, снова шёл снег — крупный, тяжёлый, превращался в грязь у подъезда.
Из детской доносился шелест — малышка что-то рисовала фломастером.
За стеной хрипел телевизор соседей.
Она сидела долго, пока не стемнело.
Потом поднялась, вынула из шкафа тетрадь и написала записку дочери. Одну строчку:
**«Когда придёшь — ключ под ковриком»**
Положила лист в обложку семейного альбома, туда, где свадебное фото.
Закрыла.
Села.
Посмотрела на часы — было 23:47.
Столько же, сколько тогда, в ту ночь.
И вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время дышит спокойно.
За дверью кто-то прошёл — шаги мягкие, будто чьи-то тени.
Галина улыбнулась.
**Теперь — кто бы ни вернулся, дверь уже будет открыта.**
Автор.***