— Не надо, Марина Павловна. — Голос невестки прозвучал тихо, но с металлической ноткой. — Я понимаю, вы привыкли, но тут теперь моя кухня.
Она стояла у плиты в халате с цветами и не поворачивалась. Только открыла крышку кастрюли и помешала ложкой. Пар пах варёной гречкой и куриным бульоном.
— Твоя кухня? — Марина усмехнулась, поправляя полотенце на батарее. — Милая, эта кухня сорок лет моя. Я тут каждую плитку клеила.
Невестка только плечом дёрнула.
— Всё меняется.
— А ты быстро привыкла менять, — в голосе Марины послышалась усталость. — Три месяца — и уже хозяйка.
На подоконнике остывал кофе. Она специально не трогала — ждала, когда сын зайдёт. Хотела поговорить "по-человечески". Но он опять задерживался. Уже третий день подряд.
— Мам, — сказал он накануне вечером. — Лера устала, не трогай её, ладно?
Она тогда только кивнула. А потом всю ночь не спала — звуки шагов, скрип половиц, их разговоры за стеной.
Теперь эти звуки стали чужими в её собственной квартире.
Муж уехал на дачу, сказал: "Отдохни от них". Легко ему сказать.
Она же жила ради сына, ради его «чтобы всё было». А теперь оказывается, мешает.
Мешает своим дыханием, советами, молчанием.
— Хочешь, я подсолю? — не выдержала. — Я всегда солю чуть-чуть, у тебя, видно, рука не набитая.
Невестка резко поставила ложку, звякнула кастрюля.
— Я сама. Вы не знаете, как мы любим.
Марина замерла, почувствовав, как щёки заливает жар.
Вот так? Вы. Не знаем.
— Ну и ладно, — сказала она, стараясь говорить спокойно, — ваше дело.
И ушла в комнату.
Села на диван. На коленях старый вязаный плед, под ним — телефон.
Сын не писал. Не звонил.
Она даже не знала, где он работает сейчас — то ли в новом офисе, то ли по дому сидит. Всё узнаёт от соседки — та видела его в магазине, с пакетами, лица усталое.
«Мама, она просто устала, дай нам время», — вспоминались слова сына.
Время. А ей сколько осталось этого времени — ждать, пока её вычеркнут окончательно?
Вечером он всё‑таки зашёл. Снял куртку, скинул ботинки.
— Мам, привет.
— Привет, сынок.
Он прошёл к Лере, ничтожество её в щёку, спросил:
— Что на ужин?
— Гречка.
Марина стояла у окна и смотрела, как в четыре вечера уже темно, серое небо нависло над двором, фонари моргают.
Словно сама жизнь мигнула — и потускнела.
— Мам, садись с нами, — нерешительно сказал он.
Она подошла, присела. В тарелке теплилась паром каша. Солёная. Чересчур.
— Вкусно, — соврала она. — Наелись?
Они ели молча. Потом Марина встала, взяла свою чашку и пошла на кухню.
Там, на подоконнике, стоял тот самый остывший кофе. Она машинально подняла его, но запястье дрогнуло, и жидкость пролилась. На пол, на шлёпанцы, на халат.
— Всё падает из рук, — пробормотала сама себе, взяла тряпку.
И вдруг услышала — шёпот из комнаты. Глухо, будто специально за дверью.
— Я не могу так жить, — это Лера.
— Потерпи, — шепчет сын. — Ну что я могу сделать? Мамка такая, ты же знаешь.
— А она не понимает. Я не ребёнок.
Марина застыла, прижимая тряпку к груди. Слёзы подступили, но она не дала им вырваться. Только глубоко вдохнула.
Всё, хватит. Она поняла. Пора уходить.
Позже, уже перед сном, она устроила на столе маленький "порядок". Вещи разложила по пакетам: свои книги, альбомы, старые фотографии. Тихо, чтобы не слышали. Решила: завтра утром уйдёт к подруге, на пару дней. Пусть привыкнут.
Но утром всё пошло не так.
Невестка встала рано, громко шаркая тапками, как будто нарочно.
Марина молча наливала воду в чайник.
Потом сказала:
— Не волнуйся, я уеду.
Невестка повернулась.
— Это к чему?
— Да просто. Чтобы тебе дышалось свободней.
— Да вы не поняли, — она выдохнула и тихо добавила, — Сын теперь мой муж, а вы его прошлое. Не лезьте. Мы сами.
Возникла пауза. Взвизг чайника, щелчок выключателя. От этого звука у Марины сжалось сердце.
Она опустила взгляд в кружку — пустую — и нехотя кивнула.
— Раз ты так говоришь… значит, пора.
Пошла в комнату, застегнула молнию на сумке.
Скрипнула половица. За дверью шептались.
— Зря ты так, — сказал сын тихо. — Она всё поймёт…
— Лучше сейчас, чем потом, — коротко ответила Лера.
Марина хотела крикнуть, но сдержалась. Взяла сумку, надела пальто. На вешалке висел его шарф — тот, тёмно‑синий, который она вязала ещё ему в институте. Хотела оставить, но не смогла. Намотала на шею, как оберег.
Когда дверь закрылась, в подъезде пахло сыростью и хлоркой. Снизу слышался лай собаки и детские шаги.
Она спустилась по лестнице осторожно, по ступенькам, где перила шатаются, а плитка треснула. Двор был в сером тумане, по асфальту размазывалась слякоть.
Марина остановилась, достала телефон.
Ни одного сообщения.
Пальцы дрожали. Хотелось написать: «Я больше не мешаю».
Не стала. Убрала телефон.
Шагнула к автобусной остановке, где какой‑то парень курил, а старушка ворчала на неприбранный снег.
Мир жил. Без неё.
Всю дорогу думала: где теперь дом? Там — нет. У подруги — временно. А вот где навсегда — не понятно.
Вечером позвонил сын.
— Мам, ты где?
— У Нины.
— Мы… не хотели тебя обидеть.
Она молчала.
— Мам, ну скажи что-нибудь.
— Поздно, Саш, — тихо произнесла она. — Пусть теперь она учит тебя варить борщ.
Он замолчал. Тишина по ту сторону длилась долго, и только скрип его дыхания.
— Ты не понимаешь, — наконец сказал он. — Мы просто хотим начать по-своему.
— Понимаю, — ответила она, и голос вдруг сорвался. — Только, Саш, не теряй, что было. Иногда оно нужнее, чем кажется.
Она положила трубку.
Слёзы всё‑таки потекли.
А потом услышала — стук в дверь.
— Маринка, это ты? — подруга выглянула из-за шторки. — Чего сидишь? Заходи!
Марина поднялась, вошла.
Нина поставила чайник, достала печенье, начала болтать о чём-то пустом.
А Марина слушала вполуха.
Где-то внутри зрело что-то новое: не обида, нет — решимость.
Вернуться? Нет.
Поговорить? Да. Но уже иначе.
Ночью она не спала. Смотрела в тёмное окно, видела только мутное отражение своего лица и огни за занавеской.
Каждый миг думала — а если завтра он позовёт?
А если нет?
На рассвете она вскочила.
Решила — вернётся. Не ради них. Ради себя.
Скажет всё. Ровно, спокойно. Без слёз.
Подруга завозилась на кухне, включила радио — из динамика звучал прогноз: "Морозы усилятся, ожидается ледяной ветер".
Марина натянула пальто, застегнула пуговицы, затянула шарф потуже.
Когда подошла к дому, двор был ещё пуст. Машины засыпаны тонким снегом, двери подъезда примерзли. Она толкнула — не открывается.
Толкнула ещё. Послышался глухой щелчок.
И в этот момент из-за двери — голос.
Женский. Её невестки.
— Не открывай, Саш. Пусть пойдёт обратно.
Марина застыла, сжимая ручку двери.
Дыхание ворвалось через зубы холодной струёй.
Всё ясно.
Сын молчал. Ни слова. Только звук шагов, отходящих от двери.
Она стояла так, пока руки не онемели. Потом резко отпустила ручку — рванула вниз по лестнице, мимо соседей, мимо лифта.
На улице падал первый снег.
И в этом безмолвии вдруг прозвенел телефон.
На экране — незнакомый номер.
Марина колебалась секунду, потом ответила.
— Алло?
— Это… Нина. Твой сосед просил передать… У тебя что-то с квартирой. Срочно приезжай.
Марина побледнела.
— Что случилось?
— Не знаю, — замялась та. — Он сказал, срочно.
Она побежала, почти не чувствуя ветра, снега, ступенек.
В голове только одно: что ещё могло случиться?
Подъезд встретил холодом и тишиной.
Дверь теперь приоткрыта.
Изнутри — шум воды, будто кран не закрыт.
Она толкнула… и замерла.
Марина вошла — осторожно, словно в чужую жизнь.
Пол на кухне блестел лужей, вода стекала со стола. Из-под крана текла тонкая струйка. На плите — кастрюля без крышки, рядом перевёрнутая чашка, след от кофе. Всё знакомое, но будто чужое.
— Есть кто? — позвала она.
Тишина. Только гул стиральной машины из ванной.
Марина шагнула внутрь. Куртка висела на спинке стула — сына. А рядом на полу — женская сумка.
Она замерла. Значит, дома.
Дверь в спальню приоткрыта. Света нет.
Марина потянулась к выключателю, но остановилась.
— Саша?.. — тихо.
И вдруг услышала — шорох. Потом — приглушённый голос.
— Тихо, не сейчас... она…
— Что она? — спросила Марина вслух.
В ответ — хлопок двери, шаги.
Из спальни вышла Лера.
— Что вы здесь делаете? — глаза у неё красные, голос дрогнул.
— Мне сосед сказал. Про воду, — Марина перехватила взгляд невестки. — Я зашла.
Обе молчали. Только капли стекали в раковину, кап-кап, будто время шло.
Наконец Лера выдохнула:
— Мы… поссорились.
— Из-за чего?
— Из-за вас, наверное. — усмехнулась криво. — Он ушёл. Сказал, устал от всего.
Мару потрясло, будто в грудь толкнули.
— Когда?
— Час назад.
Марина машинально закрыла кран. Повернулась.
— Куда ушёл?
— Не знаю. Телефон не берёт.
Марина села на стул. Тот скрипнул под нею.
— Так вот зачем…
Лера смотрела, не моргая.
— Я не хотела… — начала она, — Просто не выдержала, понимаете? Вы — как стеной. Везде. Даже когда молчите, всё равно — присутствуете.
— Я мать, — тихо сказала Марина.
— А я — жена.
Эти слова повисли между ними, холодные, острые.
За окном ветер, хлопнула форточка.
Марина поднялась и вдруг, сама не ожидая, сказала:
— Тогда вместе его и искать будем.
Лера поджала губы, кивнула.
— Ладно.
Они пошли по коридору, обулись молча. Никаких планов, просто — двинулись.
Во дворе сугробы блестели, тьма разрывалась фонарём. Дышалось тяжело.
Марина шла и думала: вот теперь — настоящее испытание. Без обид, без гордости. Только страх и любовь, по чуть-чуть перемешанные.
***
Они обошли двор, зашли к киоску, потом к остановке.
— Может, к его другу на соседнюю улицу? — предложила Лера.
— Пойдём.
Снег сыпался на ресницы.
Шли молча, лишь топот в тишине.
Марина чувствовала, как мелко дрожат пальцы, но молчала.
У друга — пусто. Дверь не открыли.
Они вернулись на остановку, где горел тусклый фонарь.
— Садись, — сказала Марина, — хоть передохни.
Лера села на холодную скамейку, прижала к себе сумку, как ребёнка.
— Он ведь всегда... между нами, — прошептала она. — И я не знаю, как быть.
Марина посмотрела в сторону — вдали мелькнул силуэт. Высокий, знакомая походка.
— Саша! — крикнула она.
Он обернулся.
В руках у него — зелёная сумка, лицо уставшее, глаза красные.
Подошёл медленно.
— Что вы все... почему не дома? — буркнул он.
— Мы искали тебя, — сухо сказала Марина. — Сосед сказал про аварию. Я пришла, а ты...
— Ушёл, — закончил он. — Да, ушёл. Знаешь, мам, я просто не могу больше жить между вами. Между советами и обидами.
Лера шагнула ближе.
— Я не хотела...
— Хотела. И ты тоже, — перебил он обеих. — Вы обе — хотите быть правыми. А я — просто хочу дышать.
Он поставил сумку, развёл руками.
— Я не ребёнок. У меня своя семья. И да, мама, мне теперь важно, чтобы дома не было вечного контроля.
Марина почувствовала, будто в животе пустота.
Слова пронзали, но при этом впервые — ясно.
Тихо кивнула:
— Значит, я лишняя.
— Нет, — сказал он неожиданно мягко. — Просто иначе.
Помолчали. Дул ветер.
Лера впервые посмотрела на свекровь без гордости:
— Простите.
Марина сделала шаг назад.
— За что? За то, что любите друг друга? — усмехнулась, и в голосе произошла странная перемена — спокойная, хриплая, почти философская. — Любите. Только берегите.
Она повернулась, пошла прочь.
Они не звали.
Пусть так.
***
Дом встретил тишиной.
Марина поставила чайник, сняла шарф. Батареи еле грели, на окне запотевшее стекло. Провела пальцем по влажному стеклу и вдруг увидела — под дверью конверт.
Простая бумага, без подписи.
Открыла.
Там короткая записка, знакомый почерк сына:
*Мам, прости. Я поехал к отцу на дачу. Устал. Вернусь, когда остынем. Л.*
Л?
Она перечитала: буква не как обычно. И рука — не его. Женская.
Поняла не сразу. Потом сердце ушло в пятки.
Лера?
Зачем она оставила это?
Марина подошла к телефону, дрожащими пальцами набрала сына.
«Абонент вне зоны».
Переходила с номера на номер — тот же ответ.
Села. В груди — гул.
Что‑то не сходилось.
Если уехали вместе — зачем писать "вернусь"?
В дверь постучали.
Она вскочила, рванула щеколду. На пороге — сосед, тот самый, что звонил.
— Марина Павловна, я извиняюсь, что опять… но видал я тут кое-что странное.
— Что?
— Вчера вечером ваш сын… не с женой был. С какой-то... ну... с девушкой другой.
Марина похолодела.
— Вы ошиблись.
— Может. Только теперь его жена вон как выбежала — с чемоданом, глаза красные. Сел в такси один.
Сосед пожал плечами и ушёл, оставив её с пустым звуком шагов по лестнице.
Она стояла в прихожей, сжимая в руках записку. Бумага дрожала.
Слёзы не шли.
Только одно: непонимание и боль.
Где теперь сын? Что правда, что ложь?
Марина пошла в комнату, села на диван.
Тот же старый плед. Тот же скрип.
В окне всё та же темнота в четыре вечера.
Только теперь она не чувствовала ни страха, ни жалости.
Только одно желание — узнать всё сама.
Она поднялась, достала телефон, набрала номер Леры.
— Алло, — услышала шёпот, срывающийся.
— Это Марина. Где он?
Пауза.
— Я думала, он у вас… — голос дрожал. — Но он не дома, я тоже не знаю, где. Он исчез.
Марина осела на стул, чувствуя, как холод отпускает снизу вверх.
За окном сверкнула молния, потом загудел ветер — странный, резкий, словно предупреждал.
— Тогда, — медленно произнесла она, — будем искать вместе.
И впервые в её голосе прозвучало не отчаяние, а сталь.
Конец.***