Мне было двенадцать лет. Той зимой морозы в нашей деревне стояли такие, что бревна в стенах стреляли, как пистолеты. Мы с дедом Матвеем жили вдвоем на отшибе, у самого леса. Родители погибли в городе, и дед был всем, что у меня осталось.
Дед был человеком угрюмым, нелюдимым. Единственной его страстью были карты. Каждую ночь, когда за окном начинала выть вьюга, он доставал старую, разбухшую от времени колоду, садился за дубовый стол и раскладывал пасьянсы. Или играл сам с собой в «дурака». Сдавал на две руки.
— Ходи, Матвей, — бормотал он себе в усы. — А мы тебя, дурня, козырем...
Я спал за печкой, за ситцевой занавеской. И каждую ночь засыпал под этот ритмичный, убаюкивающий звук: шурх-шурх (тасует), шлеп (карта на стол), тук-тук (костяшками пальцев по столешнице).
В ту ночь метель замела окна по самую крышу. Казалось, дом закопали в снег заживо.
Дед сидел за столом спиной ко мне. Я сквозь сон слышал привычное бубнение.
— Ну что, опять мне бита? Эх, не идет карта, хоть плачь...
И вдруг он замолчал.
Повисла тишина. Тяжелая, плотная. Даже ветер за окном стих, словно кто-то перекрыл кислород.
А потом я услышал звук.
Скрипнул стул. Тот, что стоял напротив деда. Пустой стул.
Он скрипнул протяжно, натужно, будто на него медленно опустилось что-то очень тяжелое.
Я замер за занавеской, перестал дышать.
— Ого, — голос деда изменился. Он стал дрожащим, заискивающим, но в то же время в нем проснулся больной, лихорадочный азарт. — Гость пожаловал. Ну, здравствуй. Сыграем?
Тишина. Никто не ответил голосом.
Но я почувствовал, как воздух в избе стал ледяным. Холод пополз по полу, пробираясь под мое ватное одеяло. Пахнуло не печным дымом, а сырой, мерзлой землей, как из свежей ямы на кладбище.
— На что играть будем? — спросил дед у пустоты. — Денег у меня нет. Пенсию не приносили еще.
Тишина. Но дед кивнул, будто услышал ответ прямо у себя в голове.
— Зорьку? — он нервно хохотнул. — Корову-то? Жалко кормилицу. Ну да ладно. Она старая, молока мало дает. А мне отыграться надо. Сдавай!
Раздался звук тасуемой колоды. Шурх-шурх.
Только звук был слишком быстрым. Нереально быстрым для узловатых, больных рук деда. Карты летали с пулеметной скоростью, рассекая воздух.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Игра началась.
Я лежал, вцепившись в подушку зубами, чтобы они не стучали. Я животным чутьем понимал: нельзя выдавать себя. Тот, кто сидит напротив, не должен знать, что я здесь.
Прошло минут десять.
— Бита! — выкрикнул дед. А потом осекся. — Как так... Туз же бубновый был... Откуда у тебя шестерка эта взялась? Не было её в колоде...
Стул напротив скрипнул.
В тот же миг со двора, из хлева, раздался звук, от которого у меня внутри всё оборвалось. Глухой, влажный хруст. Будто огромная ветка сломалась. Корова даже не мыкнула. Просто упало тяжелое тело.
Дед втянул голову в плечи.
— Забрал... — прошептал он побелевшими губами. — Ладно. Ладно. Давай отыграюсь. Должен же я отыграться.
— На что теперь? — спросил он у темноты. — Дом? Избу мою?
Я зажмурился.
— Идет! — дед в безумии ударил кулаком по столу. — Стены гнилые, венцы нижние прелые. Не жалко. Но если выиграю — Зорьку вернешь живую и золота дашь. Сдавай!
Снова шелест карт.
Лампочка под потолком начала мигать, жужжать, как растревоженный улей, накаляясь до синевы.
Игра шла долго. Дед сопел, кряхтел, бросал карты с силой.
— На! И вот так! А мы вот эдак!
Потом тишина.
И тихий, полный ужаса шепот деда:
— Погоны... Опять я в дураках...
Лампочка вспыхнула ослепительной вспышкой и лопнула, осыпав стол стеклянным дождем. Комната погрузилась во тьму.
В тот же миг дверца печки с лязгом распахнулась настежь, словно её пнули изнутри.
Багровый свет тлеющих углей осветил комнату зловещим, нижним светом. Тени вытянулись по потолку, изломанные, огромные.
Дом застонал. По углам с треском лопалось дерево. Изба начала оседать в землю, перекашиваясь на правый бок.
— Ну всё, — голос деда сорвался на визг. — Всё проиграл. Уходи! Нечего мне больше ставить. Душа моя и так пропита, ты знаешь! Она тебе без надобности!
Стул напротив снова скрипнул.
Я почувствовал, что Нечто наклонилось над столом. Тень на стене стала огромной, закрыв собой печку.
Дед молчал. Потом медленно, с ужасом произнес:
— Внука?.. Ваньку?
Меня обдало жаром, а потом ледяным потом.
— Нет... — прошептал дед. — Он малой. Невинный он. Нельзя его.
Тишина.
— А если выиграю — всё вернешь? И дом, и корову? И долг спишешь?
Дед колебался. Я слышал, как он тяжело, сипло дышит. Азарт игромана боролся в нем с любовью. И азарт побеждал. Это была не игра, это была петля на шее.
— Ладно... — выдохнул он обреченно. — Сдавай. В последний раз.
В багровом полумраке зазвучали карты.
Теперь они падали на стол мягко, без звука, словно осенние листья на сырую землю.
— Козырь пики, — прохрипел дед. — Держись, нечистый.
Игра шла на мою жизнь.
— Шесть. Семь. Бью! — голос деда крепчал. — Восемь... Бью! Десятку... Забирай!
Казалось, он выигрывает. У него осталась одна карта. Самая сильная.
— Ну всё! — закричал он радостно, вставая во весь рост. — На тебе туза козырного! Самый старший! Пиковый туз! Чем кроешь? А? Нечем тебе крыть! Вся колода вышла!
Он с силой влепил карту в столешницу.
— Выиграл! Выиграл я! Убирайся!
На секунду повисла абсолютная, звенящая тишина.
А потом из темноты, с той стороны стола, раздался звук.
Медленный шорох. Спокойный, издевательский.
Шурх...
И на стол, поверх дедова туза, легла одна карта.
Дед замер. Он наклонился к столу, всматриваясь в багровом свете углей.
— Откуда?.. — просипел он, и глаза его полезли на лоб. — В колоде же тридцать шесть... Откуда тридцать седьмая? Туз же старший... Что это? Что это за масть такая?
Он попятился, опрокидывая лавку.
— Нет такой масти... Черная... Это не пики... Это...
Дед схватился за грудь. Он захрипел, царапая ногтями рубаху, пытаясь разорвать ворот. Ноги его подогнулись, и он тяжелым мешком рухнул на пол.
В комнате стало тихо.
Я лежал, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать.
Я слышал, как Оно встало из-за стола.
Половицы не скрипели под его шагами. Но я слышал холод. Слышал, как воздух трещит от мороза прямо посреди комнаты.
Шаги приблизились к моей занавеске.
Ткань колыхнулась, будто на нее дыхнули из открытой морозилки.
Оно стояло минуту. Слушало, как бьется мое сердце.
А потом я услышал тихий, очень тяжелый звук.
Бум.
На тумбочку рядом с моей кроватью что-то положили. Что-то маленькое, но весящее тонну.
И холод отступил. Хлопнула входная дверь, впустив клуб морозного пара.
Утром меня нашли соседи.
Дом покосился так, что окна ушли в землю наполовину. В хлеву нашли мертвую корову — шея была сломана, словно спичка.
Дед лежал на полу, синий, с гримасой боли и удивления на лице. Врачи сказали — обширный инфаркт.
А на тумбочке рядом со мной лежала карта.
Обычная с виду шестерка. Только масть была странная — просто черная клякса, похожая на череп.
Я потянулся, чтобы взять её.
И не смог поднять.
Маленький кусок картона весил, как свинцовая плита. Я брал её двумя руками, напрягая все мышцы.
Она была непомерно тяжелой.
Тяжелой, как грех.
Я пытался её сжечь в печке. Она лежала в огне час, раскалилась докрасна, но не сгорела. Даже краешек не обуглился.
Я выбросил её в глубокую прорубь на реке.
Но на следующее утро я проснулся от звука.
Бум.
Тяжелая карта упала на мой кухонный стол. Сухая. И такая же тяжелая.
Я вырос, уехал в город. Я никогда не играю в карты.
Но карта до сих пор со мной. Она лежит в сейфе, на дне. И даже сквозь металл я чувствую её тяжесть.
Я знаю, что дед ту партию выиграл. Туз был старшим. Его нельзя было побить.
Но Оно сжульничало. Оно достало карту, которой нет в законах этого мира.
И я знаю, что однажды, когда я останусь один и за окном завоет вьюга, я услышу скрип стула напротив.
Потому что долг не закрыт.
Я принял наследство. И мне придется отыгрываться.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревенскиебайки #фолкхоррор