Я заметил отсутствие кольца неделю назад. Вернее, не отсутствие – я увидел бледную полоску на коже там, где оно должно было быть, когда Анна протягивала мне чашку кофе. Загар сходил неравномерно, и эта линия выделялась, как старый шрам. «Похудела немного, болтается, боюсь потерять», – сказала она, не глядя мне в глаза, а глядя на пар, поднимающийся из кружки. Голос был ровным, как поверхность озера в штиль. Я кивнул, будто это самое логичное объяснение в мире. Но в горле застрял комок, холодный и твердый, как речной камень.
С тех пор я ловил себя на том, что ищу этот блеск золота на ее руке. За завтраком, когда она листала телефон. Вечером, когда мы смотрели сериал, и ее рука лежала на диванной подушке в сантиметре от моей. Рука была пуста. Это молчание пальца кричало громче любых слов. Я твердил себе, что не прав, что я выдумываю, что усталость от работы и быта рисует монстров в углах сознания. Мы разговаривали как обычно – о счетах, о родительском собрании у сына, о том, что пора бы поменять шины на машине. Но между нашими фразами повисло что-то невысказанное, прозрачное и вязкое, как густой сироп.
Лёшка, наш семилетний сын, стал тише. Он всегда был сосредоточенным ребенком, но теперь эта сосредоточенность приобрела оттенок какой-то взрослой, недетской серьезности. Он часто обнимал меня, прижимался щекой к плечу и молча сидел так по несколько минут. «Что случилось, командир?» – спрашивал я, гладя его по стриженым вихрам. «Ничего, пап. Просто так», – бормотал он, и в его голосе я слышал эхо голоса Анны – ту же сдержанную, непробиваемую ровность.
История с кольцом вышла наружу в среду. Лёшке нужно было переодеваться на физкультуру, а застежка на его цепочке заела. Он подошел ко мне в гостиной, вертя в пальцах тонкую серебряную цепочку. «Пап, помоги расстегнуть». Я взял холодные звенья, пытаясь нащупать капризный замок. И тогда мой взгляд упал на то, что висело на этой цепочке. Не крестик, не какой-нибудь значок. На ней висело обручальное кольцо. Мое кольцо. Точнее, кольцо Анны, второе в паре к моему. Оно медленно поворачивалось, ловя блик от торшера, и этот слепящий укол света словно прошел сквозь зрачки прямо в мозг.
В комнате вдруг стало нечем дышать. Звук телевизора превратился в далекое, бессмысленное гудение. Я ощутил, как пальцы похолодели, а сердце начало биться с такой силой, что казалось, его удары видны сквозь свитер.
«Лёш… Сынок. А это что?» – спросил я, и собственный голос прозвучал чужим, из какого-то другого помещения.
Он посмотрел на кольцо, потом на меня. Его большие, светлые, как у Анны, глаза были спокойны. «Мама дала. Сказала, это талисман особенный».
«Талисман? От чего?» – я не отпускал цепочку.
Мальчик потупил взгляд, провел пальцем по гладкому золоту. «Чтобы папа не болел. Чтобы всё было хорошо». Он произнес это заученно, как стишок, как важное поручение, которое нельзя забыть. И в этой детской, искренней интонации прозвучало что-то такое, от чего кровь в моих жилах действительно застыла. Это не было пожеланием здоровья. Это была инструкция на случай… на случай моего исчезновения. Словно она готовила его. Готовила к тому, что меня может не стать. Не из-за болезни. А потому что я просто уйду. Или меня не станет в их жизни.
Я отпустил цепочку. Кольцо покачнулось на груди у сына. Я видел отражение абажура торшера в его полированной поверхности – искаженное, размытое, неправильное.
«Пап, ты чего?» – Лёшка нахмурился, заметив, должно быть, мое выражение лица.
«Ничего, командир. Все в порядке. Иди, переодевайся», – я похлопал его по плечу, стараясь, чтобы улыбка добралась хотя бы до уголков губ. Он кивнул и побежал в свою комнату.
Я остался стоять посреди гостиной. Окна были темными, в них отражалась наша сытая, уютная жизнь: диван, книжные полки, фотография на пианино, где мы все трое смеемся на каком-то морском берегу. Анна в той рамке была в том самом кольце. А сейчас ее палец был пуст. А кольцо висело на шее у нашего ребенка, как реликвия, как память об уже случившемся, но еще не осознанном конце. Словно я был призраком в собственном доме, которого только еще собираются похоронить.
Вечер прошел в тягучем, неестественном спокойствии. Анна спросила, как прошел день. Я сказал «нормально». Она рассказала анекдот, который услышала в офисе. Я сделал вид, что посмеялся. Мы легли спать в одно время. Она повернулась ко мне спиной, и я смотрел на изгиб ее плеча под тонкой тканью пижамы, на знакомую родинку у ключицы. Я знал каждую клеточку этого тела, каждый его отклик на мое прикосновение. Но сейчас между нами лежала целая вселенная несказанного. Кольцо на цепочке у Лёшки было лишь маленькой, видимой планетой в этой черной пустоте.
Я не спал. В голове проносились обрывки: ее задержки на работе, которые участились; новые пароли на телефоне; отстраненный взгляд, который я ловил на себе, когда она думала, что я не вижу. Я собирал эти осколки, как пазл, но картина не складывалась в измену. Она складывалась в нечто более страшное и окончательное – в прощание. Она не готовила почву для ухода к другому. Она готовила Лёшку к жизни без меня. Постепенно, бережно, снимая с себя символ нашей связи и превращая его в «талисман» для сына. Она вычеркивала меня из будущего, аккуратно, как ластиком, чтобы не порвать бумагу.
Под утро, когда серый свет начал размывать контуры комнаты, я принял решение. Я не мог больше жить в этом вакууме, где мое присутствие стало призрачным. Нужно было говорить. Не обвинять, не кричать. Просто спросить. Узнать, какой приговор уже вынесен, и когда его приведут в исполнение.
Она проснулась раньше меня, вернее, сделала вид, что спит, когда я осторожно встал с кровати. Я прошел на кухню, поставил чайник. Увидел на столе ее ежедневник, открытый на сегодняшней дате. Никаких пометок. Только чистая, белая страница. Как и наша жизнь, которую предстояло заполнить заново. Или оставить пустой.
Анна вышла через полчаса, уже одетая. Она села напротив, взяла свою кружку. Мы молча пили чай. Шум закипающего чайника, скрип ее стула, мое собственное дыхание – все звучало оглушительно громко.
«Я видел кольцо», – наконец сказал я. Голос был тихим, но в тишине кухни слова упали, как камни в колодец.
Она не вздрогнула. Просто медленно опустила кружку на стол. Ее глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни вины. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость.
«На Лёшкиной цепочке», – добавил я. – Он сказал, что это талисман, чтобы я не болел».
Анна глубоко вздохнула, как ныряльщик перед погружением. Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство между нами, где клубился пар от наших чашек.
«Я не ношу его, потому что постоянно думаю о том, чтобы его снять», – проговорила она наконец. Каждое слово давалось ей с усилием. – А снять – значит принять какое-то решение. А я… я не могу его принять. Потому что не знаю, как это сделать, не сломав всё. И Лёшке… я просто хотела, чтобы у него была частичка нас. На всякий случай. Чтобы он знал, что это было. Что это – любовь. Даже если…»
Она не договорила. Не нужно было. Я понял. Измена была не в другом человеке. Измена была в том, что любовь ушла. Растаяла, как тот загар с ее пальца, оставив лишь бледную, уязвимую полоску памяти. Она не готовила его к моей смерти. Она готовила его к нашему с ней расставанию. К тому, что «папа» и «мама» больше не будут единым словом. И это кольцо, наш обет, превратилось для нее в музейный экспонат, который нужно передать следующему поколению как доказательство того, что эта цивилизация вообще существовала.
Я сидел и чувствовал, как во мне что-то обрушивается. Не с грохотом, а с тихим, похожим на шелест песка, звуком. Опустошение было абсолютным. Но в нем, парадоксальным образом, была и странная ясность. Туман лжи и недомолвок рассеялся. Перед нами осталась голая, неприкрытая правда нашего одиночества друг рядом с другом.
«Что теперь?» – спросил я.
Она посмотрела на свои руки, сжатые в замок на столе. «Не знаю. Я действительно не знаю».
За стеной послышались шаги Лёшки. Он выходил из своей комнаты. Наш мальчик. Наш общий, самый важный итог. Анна быстро подняла на меня глаза, и в них впервые за весь разговор мелькнул настоящий, живой страх – не за себя, не за нас, а за него.
«Мы… мы поговорим еще. Потом», – сказала она, и это было уже не отстраненное заявление, а просьба. Мольба о передышке.
Я кивнул. Разговор был окончен. И начато что-то новое. Что-то очень тяжелое и незнакомое. В соседней комнате Лёшка что-то напевал, собирая рюкзак в школу. На его груди, под футболкой, лежало на цепочке золотое кольцо – талисман от беды, которая уже пришла, незаметно, тихо, как вор, украв будущее, в котором мы все еще были вместе.