Пашка пропал в ноябре, по первой пороше. История глупая и страшная: вышел вечером во двор за дровами для бани и как в воду канул. Мы с матерью выскочили через десять минут — дровница пустая, калитка распахнута. Собаки след брали ровно до леса, а там он обрывался, будто Пашку в воздух подняли.
Мать после этого слегла. А я остался тянуть хозяйство.
Зима в этом году выдалась лютая. Январь давил морозами под тридцать, птицы на лету мерзли. Огород наш, пустой и мертвый, упирался прямо в лес. Я старался туда лишний раз не смотреть. Черно там, тоскливо.
В то утро я вышел снег от крыльца откидать.
Разогнулся спину размять, глянул на огород и замер.
Посреди участка, там, где летом у нас картошка росла, кто-то стоял.
Черная фигура на белом снегу. Неподвижная.
Я прищурился от солнца.
Не человек. Руки раскинуты неестественно, крестом, под прямым углом. Голова набок свалена.
Пугало.
Первая мысль — злость. Деревенские пацаны, думаю, развлекаются. Залезли ночью, воткнули палку, тряпья навешали, чтобы нас, горемычных, пугать.
Я лопату бросил и пошел через сугробы. Снег глубокий, наст жесткий, идти тяжело. Иду, а сам думаю: сейчас выдерну эту дрянь и об колено переломаю.
Подошел ближе, метров на пять. И злость как отрезало.
Вместо неё под ребрами ледяной ком заворочался.
На пугале была куртка.
Зеленый пуховик с капюшоном. Старый, рабочий. На правом рукаве, у локтя — прожженная дырка с оплавленными краями.
Это была Пашкина куртка. Та самая, в которой он за дровами вышел.
Ноги у меня к земле прилипли.
Стою, рассматриваю, а мозг отказывается верить.
Палка — толстая, посеревшая осина — вбита в землю. И тут меня осенило: сейчас мороз минус двадцать восемь! Земля — гранит. Её ломом полдня долбить надо, чтобы ямку сделать. А тут кол вогнан глубоко, по самую поперечину. Кто на такое способен?
На палке висит куртка. Застегнута наглухо, под самое горло, чего Пашка никогда не делал — он всегда нараспашку бегал.
Снизу — штаны его дутые. Пустые штанины ветром колышет, они бьются друг о друга с сухим звуком. Шурх-шурх.
Вместо головы — мешок из-под сахара, белый, пластиковый. Внутри соломой набит туго. Завязан бечевкой там, где шея.
Лица нет. Просто белый, слепой мешок.
— Паш?.. — позвал я. Голос сиплый, чужой.
Тишина. Только лес шумит.
Я сделал шаг вперед. Снег под валенком хрустнул, как выстрел.
Надо забрать. Это брата вещь. Нельзя, чтобы мать увидела. Увидит — сердце встанет.
Я подошел вплотную.
От фигуры пахло странно. Не прелой соломой, не старым тряпьем.
Пахло Пашкиным одеколоном «Шипр» и... сырой, горячей землей. Тяжелый, нутряной запах, как из открытого подвала или теплотрассы.
Я стянул варежку. Голой рукой потянулся к молнии на куртке.
На таком морозе металлическая «собачка» должна пальцы обжигать холодом.
Но металл был теплым.
Я замер. Дыхание перехватило.
Я прижал ладонь к груди пуховика.
Ткань была горячей.
Зимний пуховик создан, чтобы удерживать тепло внутри, не выпускать его. Но сквозь слой синтепона и ткани мне в ладонь било жаркое, лихорадочное тепло. Градусов сорок, не меньше.
Как будто внутри, под курткой, вместо палки было раскаленное, живое тело.
Там, внутри набивки, бешено циркулировала кровь.
Снег у подножия кола осел и покрылся ледяной коркой. Оно топило снег своим жаром.
Оно стояло здесь, без ног, насаженное на кол, и грело воздух.
Ветер качнул белый мешок-голову.
Он наклонился чуть ниже, прямо к моему лицу.
И я увидел.
Грубая пластиковая ткань мешка, там, где должен быть рот, ритмично втягивалась и расправлялась.
Вдох... Выдох...
Вдох... Выдох...
Пар не шел. Оно дышало сухим, невидимым жаром.
Ужас был таким плотным, что я не мог закричать.
Я начал пятиться. Медленно. Шаг, другой. Не отводя взгляда от белого пятна вместо лица.
Я понимал: нельзя поворачиваться спиной. Нельзя бежать.
Если я побегу — оно сорвется. Я услышу хруст выдираемого из мерзлоты дерева.
Я добрался до крыльца, ввалился в дом, закрыл дверь на засов, накинул крючок. Задернул шторы так плотно, чтобы ни лучика света не проникло.
Мать крикнула из комнаты:
— Леша, кто там был? Я в окно видела, ты стоял. С кем-то.
— Никого, мам, — сказал я, и челюсть у меня свело от спазма. — Сосед заходил. За куревом.
Ночью я не спал. Сидел в кухне с топором в руках и слушал.
Ветер выл в трубе. Но под утро, когда ветер стих, я услышал другое.
Скрип снега.
Тяжелый, ритмичный, волочащийся звук. Будто кто-то, у кого нет ног, ползет на руках, подтягивая за собой тяжелое бревно.
Шурх... Тук. Шурх... Тук.
Ближе. К крыльцу.
Утром, едва посерело небо, я выглянул в окно.
Огород был пуст.
Пугала не было.
Только посреди чистого поля чернела глубокая, вывороченная яма. Земля вокруг неё была вздыблена, словно кол не выкопали, а вырвали с чудовищной силой.
И от ямы тянулась цепочка следов.
Это была глубокая борозда по центру — от кола. А по бокам — глубокие вмятины. Следы рукавов.
Оно ползло, опираясь на пустые рукава куртки.
Следы вели не в лес.
Они вели к дому.
И обрывались прямо под моим окном.
Я посмотрел на стекло перед собой.
Снаружи, на толстом слое инея, была проталина.
Круглая, идеально ровная проталина.
Словно кто-то всю ночь стоял здесь и прижимался к стеклу горячим, обтянутым мешком лицом, пытаясь разглядеть нас внутри.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #деревенскаямистика #фолкхоррор #реальнаяистория