Нина вышла из офиса и на секунду задержалась на крыльце, глубоко вдохнув вечерний воздух. Как же она устала за последние несколько дней. Проект тянули до последнего, правки вносили ночами, заказчик нервничал, начальник дергался, а Нина держалась на одном кофе. Зато теперь всё — проект закрыт, можно передохнуть хотя бы пару недель, до следующего заказа.
Нина медленно пошла к остановке, не спеша, будто боялась спугнуть это редкое чувство облегчения. В голове сама собой начала складываться картина вечера. Она вернётся домой, скинет обувь в прихожей, закроет дверь и наконец останется одна — без экранов мониторов, без звонков, без чужих ожиданий. Потом — ванна. Горячая, немного обжигающая, с пеной, чтобы до самых краёв. Потом заварит свой любимый травяной чай, который мама когда-то присылала посылкой. «В магазине такого не купишь», — говорила она тогда. Нина устроится в кресле у окна, и включит какой-нибудь легкий фильм.
А завтра… завтра они с Артуром сядут в утренний поезд и поедут на выходные к маме. Нина невольно улыбнулась. Пора. Пять лет она не была дома. Всё как-то не складывалось: сначала учёба, потом диплом, потом работа. Всегда находилась причина, всегда не хватало времени. Мама приезжала к ней сама, по несколько раз в год. А в последние месяцы никак не получалось. То давление подскочило, то ноги разболелись. Нина переживала, но мама только отмахивалась, мол, ничего, дочка, ещё приеду.
Пять лет назад Нина уехала учиться — тогда казалось, ненадолго.
— Получу диплом и вернусь, — уверенно говорила она.
Мама кивала, улыбалась, но по глазам было видно: не верит. И правильно, что не верила. Город закрутил Нину быстро и безжалостно. Она нашла работу, потом другую, получше. Сняла сначала комнату с соседкой, потом маленькую квартиру. А потом появился Артур — спокойный, рассудительный, надёжный. Через два года они решили пожениться.
Теперь можно было ехать домой спокойно. Рассказать маме обо всём без спешки, показать кольцо, познакомить с будущим зятем. И ещё раз поговорить — не по телефону. Может быть, мама всё же решится перебраться поближе, в город. Раньше она всё ждала, что Нина вернётся в родные пенаты, не хотела ничего менять. А теперь… теперь, когда дочка замуж собралась, о возвращении уже и речи быть не могло.
Нина подошла к подъезду, нащупала в сумке ключи — и в этот момент телефон завибрировал. Она даже не сомневалась, кто это, и заранее улыбнулась.
— Артур, — сказала она вслух, ещё не глядя на экран.
Но улыбка тут же застыла. На дисплее светилось: «Мама».
— Мам? — радостно начала Нина, прижимая телефон к уху. — Я как раз хотела тебе позвонить…
— Ниночка, — перебил её чужой, надломленный голос. — Это тётя Дуся.
Что-то неприятно ёкнуло внутри. Тётю Дусю Нина помнила с детства — шумная, любопытная, всегда первая знала все новости. Но сейчас голос у неё был какой-то не такой.
— А… мама где? — спросила Нина, и вдруг почувствовала, как холодеют пальцы.
На том конце повисла пауза, и в этот момент Нине стало по-настоящему страшно.
— Ниночка… Надежды больше нет. Сегодня утром… сердце.
Ключи выпали из рук и глухо ударились о плитку.
— Как… нет? — почти шёпотом переспросила Нина, будто не расслышала. — Подождите… вы что такое говорите?..
Слова не складывались в смысл, цеплялись друг за друга и рассыпались. Она ждала, что сейчас тётя Дуся рассмеётся, скажет, что это какая-то путаница, что мама просто в больнице.
— Да что тут говорить… — тяжело вздохнула тётя Дуся. — Утром плохо стало. Сердце, говорят. «Скорая» приехала быстро, да только… уже ничего не смогли. Они её… — голос дрогнул, — в морг отвезли. Я вот твой номер нашла, думаю, надо же тебе сказать, ты ж дочка…
Телефон задрожал в руке. Нина сделала шаг назад и упёрлась спиной в холодную стену подъезда, чтобы не упасть. Дальше она уже почти не слушала. Сквозь шум в ушах до неё долетали обрывки слов: «завтра…», «надо бы приехать…», «документы…». Тётя Дуся что-то спрашивала, что-то объясняла, а Нина механически отвечала «да», «конечно», «я перезвоню», сама не понимая, кому и зачем.
Когда связь оборвалась, Нина ещё долго стояла неподвижно, прижимая телефон к груди, словно тот был последней ниточкой, связывавшей её с мамой.
Мамы не стало. Эта мысль не укладывалась в голове. Вот так внезапно, пока Нина дописывала отчёт, пила кофе и мечтала о горячей ванне, травяном чае и фильме на вечер.
Пальцы дрожали, когда она набирала номер Артура. Гудки тянулись бесконечно долго, каждый отдавался в висках тяжёлым ударом.
— Да, Нин, — наконец раздался его голос.
— Артур… — она попыталась вдохнуть, но голос сорвался. — Мама…
Она не успела договорить.
— Нин, тут такое дело… — перебил он, торопливо, будто спешил куда-то. — У меня сейчас возникли срочные проблемы на работе. Я не смогу поехать к твоей маме. Давай позже, хорошо? Я перезвоню.
И связь оборвалась.
Нина ещё несколько секунд смотрела на потухший экран. Внутри что-то болезненно сжалось, но удивления уже не было — будто сил удивляться тоже не осталось.
«Ничего, — подумала она. — Справлюсь сама».
Откладывать не стала. Всё делала как во сне, будто кто-то другой управлял её телом. Поехала на вокзал, купила билет на вечерний рейс, нашла нужную платформу. Села у окна. За стеклом поплыли огни, потом тьма, редкие станции. Люди входили и выходили, а Нина сидела неподвижно, прижимая сумку к груди, и смотрела в одну точку. Слёз не было. Наверное, они просто закончились. Или ещё не пришло их время.
Через несколько часов Нина уже стояла у родного дома. Двухэтажный, старый, с облупившейся штукатуркой и знакомыми до боли окнами. Казалось, он совсем не изменился — будто ждал её все эти годы. Нина подняла голову и посмотрела на второй этаж, и вдруг ясно, до мельчайших подробностей, вспомнила, как когда-то выглядывала из этих окон и махала рукой Мишке. Он когда проходил мимо, обязательно поднимал голову и улыбался. Это было как правило, как нечто само собой разумеющееся.
Они дружили со второго класса. Сидели за одной партой, делили один учебник на двоих, вместе делали уроки, бегали после школы на речку, зимой катались с горки. Нина была уверена: вот вырастут — и она выйдет за него замуж. Даже не сомневалась. Так всем и говорила — и подружкам, и маме, и самой себе.
Но быть тому не суждено.
На выпускном вечере Мишка куда-то исчез. Музыка играла, девчонки крутились в новых платьях, а его не было. Нина сначала не придала значения — мало ли, вышел подышать. Потом начала оглядываться. Обошла зал, выглянула на улицу, спросила у ребят. Никто ничего не знал. А потом к ней подошёл Егор, Мишкин друг, и как-то неловко, не глядя в глаза, сказал, что Мишка с Валькой Нестеровой убежал куда-то.
Нина не сразу поняла смысл слов. Валька? Та самая Валька, которая всегда крутилась рядом, смеялась слишком громко и смотрела на Мишку так, что всем было ясно — нравится он ей. Нина это знала, но была уверена: Мишке до неё нет никакого дела. Он всегда был с Ниной. Всегда.
Она набрала номер Мишки сразу же — дрожащими пальцами, едва попадая по кнопкам. Длинные гудки тянулись мучительно долго, а потом телефон просто сообщил: абонент вне зоны доступа. Нина попробовала ещё раз, и ещё — без толку. Тогда она сорвалась с места и побежала к нему домой. Бежала, не чувствуя ног, цепляясь каблуками за плитку, задыхаясь. Казалось, если она не успеет, если не увидит его сейчас, то произойдёт что-то непоправимое.
Дверь открыла Евгения Петровна, Мишкина мама. Увидев Нину, она замерла на секунду, потом как-то странно посмотрела, будто сразу всё поняла. Вздохнула тяжело:
— А я думала, он с тобой, — сказала она тихо. — С кем же ещё-то… всегда ж вместе.
Нина не нашла слов. Она просто кивнула, словно подтверждая чью-то чужую мысль, развернулась и вышла. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
Сообщение пришло поздно ночью. Короткое, без объяснений: «Нин, прости, я с Валей остаюсь». Она перечитывала эти слова снова и снова, не веря глазам. Потом сорвалась и побежала к Вале. Не думала ни о чём — ни о времени, ни о приличиях, ни о том, что будет дальше. Нужно было увидеть, убедиться. Или, наоборот, опровергнуть.
Дверь открылась почти сразу. Валя стояла в лёгком халатике, с мокрыми волосами.
— Мишка спит, — усмехнулась она, даже не пытаясь сделать вид, что удивлена.
В этот момент у Нины потемнело в глазах. Она оттолкнула Валю и ворвалась в квартиру. Пробежала по комнатам, не чувствуя ни стыда, ни страха. И увидела его. Мишка спал, раскинувшись на кровати, его рубашка валялась на полу, рядом — джинсы, кроссовки. Всё было слишком очевидно. Она выбежала оттуда, не помня себя. Слёзы душили, ноги подкашивались, улица расплывалась перед глазами. Она шла, спотыкаясь, не разбирая дороги.
Дома Нина собрала вещи и сказала маме, что решила поехать учиться в город. Надежда Николаевна плакала, говорила, что не стоит из-за глупостей ломать жизнь, что время всё расставит по местам, что нельзя убегать. Но Нина не слушала. Внутри у неё уже всё было решено. Утром она уехала. Перед самым отъездом строго наказала маме:
— Только Мишке ничего не говори. Ни слова.
Именно поэтому она потом и не хотела приезжать. Боялась встретить их — счастливых, будто ничего не случилось. Боялась снова почувствовать себя той самой дурочкой, которая верила человеку, как самой себе.
А теперь Нина стояла у подъезда родного дома и жалела. Жалела до боли, до сжатых зубов. Жалела, что из-за какой-то юношеской глупости, из-за чужой измены и своей гордости, не была рядом с мамой тогда, когда та, возможно, нуждалась в ней больше всего.
Она долго не могла решиться зайти в квартиру. Казалось, стоит переступить порог, и всё станет окончательно, бесповоротно. Здесь больше не будет маминого голоса, её шагов по утрам, её привычного ворчания, её вопросов: «Ты поела?»
Дверь открылась сама, в коридор выглянула тётя Дуся.
— Ну что ты стоишь, Ниночка, заходи… — сказала она тихо и тут же засуетилась. — Мне ещё посуду доставать надо, к поминкам готовиться.
В прихожей всё было на своих местах: старый коврик с потёртым узором, полка с обувью, мамин зонт в углу. Нина автоматически разулась и, не раздеваясь, пошла в мамину комнату. Там было особенно тяжело. Кресло у окна, маленький столик, стопка аккуратно сложенных журналов, плед. На спинке кресла висела мамина любимая шаль — тёплая, с кисточками. Нина подошла, сняла её и прижала к лицу. Запах родной, до боли знакомый. И тут она не выдержала. Слёзы полились сами, без остановки. Она села в кресло, обняла шаль, будто обнимала маму, и плакала долго, горько, до икоты.
Потом всё и правда было как в тумане. Люди, разговоры, звонки. Кто-то приходил, кто-то уходил. Тётя Дуся что-то объясняла, соседи сочувственно качали головами. Нина ела, когда её уговаривали, пила таблетки, когда давали, спала урывками. Она почти не помнила эти дни. И даже не заметила, что за всё это время Артур ни разу ей не позвонил.
После того, как отвели девять дней и в квартире снова стало непривычно тихо, Нина попросила тётю Дусю приглядеть за квартирой.
— Я позже приеду, — сказала она устало. — Как в себя приду.
Тётя Дуся молча кивнула, тяжело вздохнула и перекрестила её на прощание.
Дорога обратно показалась бесконечной. За окном сменялись станции, а Нина сидела неподвижно, уставившись в стекло. Казалось, что время растянулось, потеряло смысл.
Город встретил её привычным шумом и равнодушием. Машины сигналили, люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. Здесь никто не знал, что у Нины больше нет мамы. Здесь жизнь шла своим чередом, не делая скидок на чужую боль.
Когда Нина открыла дверь в съёмную квартиру, первое, что она услышала, — чужие шаги. В комнате кто-то был. Сердце болезненно сжалось. Она на секунду замерла на пороге, потом медленно прошла дальше и увидела хозяйку квартиры. Та хозяйничала уверенно, как у себя дома, да она и была в своей квартире: что-то протирала, что-то перекладывала. А у стены стояли чемоданы. Нины.
— Что… что происходит? — растерянно спросила Нина, хотя ответ уже был очевиден.
Женщина обернулась и смерила её холодным, оценивающим взглядом.
— Я же вас предупреждала, — сказала она высокомерно. — Один день просрочки — и всё. С вещами на выход.
Нина почувствовала, как внутри снова поднимается паника.
— Подождите… — голос дрогнул. — У меня… мама умерла. Я уезжала срочно, мне было не до оплаты. Деньги на похороны ушли. Я через неделю заплачу. Даже больше. С процентами…
Она говорила быстро, сбивчиво, с нотками мольбы. Но лицо хозяйки не изменилось ни на йоту.
— Меня ваши проблемы не интересуют, — отрезала она. — Условия были озвучены сразу. Не уберётесь сейчас — вызову полицию.
Нина замолчала. Слова кончились. Она вдруг ясно поняла, что оправдываться больше некому и не за что. Оглядела квартиру, которая ещё вчера была её домом, пусть временным, пусть не самым уютным, но своим. Теперь здесь для неё места не было.
Делать было нечего. Она молча взяла чемоданы и вышла, думая, куда теперь податься. Мысль пришла сама собой — к Артуру. Он давно предлагал ей переехать к нему. Говорил, что нечего тянуть, что они и так семья. Но Нина всегда отказывалась. Может, она и правда была старомодной, но для неё это было принципиально: жить вместе только после свадьбы. Так учила мама. Так было правильно. А теперь… теперь выбора не было. Погостит у него пару недель, придёт в себя, найдёт новую квартиру, и всё как-нибудь наладится.
Она доехала быстро. Поднялась на нужный этаж и нажала на кнопку звонка. Дверь открыл Артур. Он выглядел растерянным. Увидев Нину с чемоданами, он на секунду замер, будто её появление было совсем некстати.
— Нин… — начал он и осёкся.
И тут из глубины квартиры показалась девушка. Молодая, в домашней одежде, с распущенными волосами. Она с любопытством посмотрела сначала на Нину, потом на Артура. Нине не понадобились слова. Всё стало ясно сразу.
Артур быстро вышел на площадку, вытесняя Нину за дверь, будто боялся, что она сделает шаг внутрь.
— Ты сама виновата, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. — Я предлагал тебе переехать. Ты не хотела. Нашлась девушка посговорчивее.
Нина стояла, вцепившись в ручку чемодана, и смотрела на него, не веря, что это происходит все на самом деле.
— У меня мама умерла, — тихо сказала она.
Артур поморщился.
— Мне жаль, — бросил он равнодушно. — Но это ничего не меняет.
Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Дверь захлопнулась перед Ниной глухо и окончательно.
Нина осталась одна на лестничной площадке — с чемоданами, с пустотой внутри и с ощущением, что в один и тот же день она потеряла всё, что считала своим.
Она достала телефон и долго смотрела на экран, листая контакты. Кому звонить? Кого просить? В итоге палец сам остановился на имени подруги — той, с которой они вместе учились, вместе сдавали экзамены и когда-то делились самыми сокровенными тайнами. Нина набрала номер и, срывающимся голосом, рассказала всё — вперемешку, сбивчиво, без начала и конца. Подруга выслушала молча, потом тяжело вздохнула.
— Нин, ну… переночевать можно, конечно, — сказала она неуверенно. — Но только одну ночь. Ты же понимаешь… у меня муж, дети…
Нина понимала. Она поблагодарила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и поехала к ней.
Ночь прошла почти без сна. Нина лежала на самом краю дивана, боясь пошевелиться, смотрела в потолок, снова и снова прокручивала в голове последние дни. Казалось, это происходит не с ней, а с кем-то другим — слишком много всего сразу, слишком больно и неправдоподобно. Под утро она задремала, но сон был рваным, тяжёлым. Когда за окном начало светать, Нина тихо встала, чтобы никого не разбудить, аккуратно собрала вещи и поехала на работу. Она решила попросить аванс — хоть какие-то деньги, чтобы снять жильё. В глубине души ей казалось, что на работе её поймут. Должны понять. Ведь она столько лет тянула проекты, задерживалась, выручала. Но начальник встретил её холодно.
— Пишите заявление на увольнение, — сказал он буднично, не поднимая глаз.
Нина опешила.
— Подождите… почему? — растерянно спросила она.
— За прогулы, — спокойно ответил он. — Вас не было несколько дней.
— Но я звонила! — голос сорвался. — У меня мама умерла. Я не могла не поехать. Вас не было на месте, я попросила Олю передать…
Нина обернулась. Оля сидела за своим столом и смотрела прямо на неё.
— Оля, — тихо сказала Нина. — Ты же помнишь… я тебе звонила.
— Не было такого, — равнодушно пожала та плечами.
Начальник наконец поднял глаза и посмотрел на неё холодно и отстранённо.
— Ну что? — спросил он сухо. — Уйдете по собственному желанию, или по статье?
В этот момент Нина поняла, что спорить бессмысленно. Слова мамы всплыли в памяти сами собой, как тихий шёпот из прошлого: беда не приходит одна. Вот она — та самая чёрная полоса, когда всё сыплется сразу. Подписав заявление и получив расчёт, Нина вышла из офиса, не оглядываясь.
Она решила вернуться домой. Туда, где хотя бы стены родные. Отдохнуть, прийти в себя, а потом уже искать работу. Как говорила мама: где родился, там и пригодился. Видимо, не место ей в этом городе. Конечно, можно встретить Мишку и Вальку — но сейчас это казалось мелочью по сравнению с тем, что она уже пережила.
Приехав, она поднялась по знакомым ступенькам и открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли чужие ботинки. Не мамины. И не тёти Дусины. Она не успела ничего сказать, как из комнаты вышла девушка и вскрикнула от неожиданности.
— Вы кто?! — испуганно спросила она.
— Я… — Нина замялась, сама не зная, как это объяснить. — Я здесь живу. А вы кто?
Девушка быстро взяла себя в руки.
— Я квартиру снимаю, — ответила она спокойно.
У Нины закружилась голова. Всё стало ясно без слов. Она ничего не стала выяснять дальше. Просто молча развернулась, вышла и пошла к тёте Дусе.
Тётя Дуся открыла дверь почти сразу и, увидев Нину, заметно напряглась.
— Почему вы сдали квартиру? — спросила Нина, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это же мамина квартира.
Тётя Дуся будто только этого и ждала. Лицо её сразу ожесточилось, голос стал громче, резче.
— А что ж ты думаешь, — заговорила она с вызовом, — я на похоронах должна была этот вопрос поднимать? Надежда Николаевна квартиру мне отписала. Мне! Я за ней ухаживала, между прочим. А ты где была? В городе своём сидела. Не нужна она тебе была, выходит.
Слова били больно, без разбора. Нина стояла, не в силах вымолвить ни звука, и не верила собственным ушам.
— У меня четверо детей, — не унималась тётя Дуся, словно оправдываясь и одновременно наступая. — Мне жилплощадь лишней не будет. Пока решила сдавать, а там видно будет.
Нина развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Вопросов было слишком много, и ни на один не находилось ответа. Почему мама молчала? Почему ничего не сказала, не пожаловалась, не попросила помощи? Почему оставила её вот так — без крыши над головой, без объяснений?
На улице Нина словно потеряла силы. Она дошла до лавочки у подъезда, опустилась на неё и расплакалась. Не тихо, не украдкой — слёзы текли без остановки. Впервые в жизни она по-настоящему не знала, куда идти дальше и за что держаться.
Рядом остановилась пожилая женщина в тёмном платке.
— Ниночка, — тихо сказала она. — Ты чего это тут одна? Пойдём ко мне. Чаю попьём, успокоишься.
Это была баба Нюра, соседка из соседнего подъезда. Нина знала её с детства: баба Нюра была добрая, наблюдательная, лишнего не болтала и всегда держалась просто. Нина сначала хотела отказаться — неловко, да и сил уже не было ни на что. Но спорить она не стала. Просто кивнула и поплелась следом.
В квартире у бабы Нюры было тепло и уютно. Она поставила чайник, достала банку варенья и усадила Нину за стол.
— Пей, — сказала она. — Сейчас полегчает.
И Нина рассказала всё. Сбивчиво, с паузами, иногда замолкая на полуслове, потому что в горле вставал ком. Про маму, про город, про потерянную квартиру, про тётю Дусю. Баба Нюра слушала внимательно, не перебивала, только иногда кивала.
Когда Нина закончила, баба Нюра долго молчала, а потом медленно покачала головой.
— Не верю я, — сказала она твёрдо. — Чтобы Надежда просто так на Дуську завещание оставила. Всю жизнь говорила: квартира Ниночке будет. Прямо так и говорила — «Ниночке моей». И на здоровье у неё, между прочим, жалоб было. Возраст, конечно, не девичий — тебя-то она в сорок пять родила, — но не лежачая была.
Она вздохнула и продолжила, понижая голос:
— Дуся сначала всё на чай к Наде бегала. То пирожок принесёт, то новость какую. А как Надя приболела, так и вовсе у неё пропадать начала. Каждый день. Всё рядом, всё помогает. А за несколько месяцев Надежду так скрутило, что и не выжила. Слишком уж быстро всё вышло.
Нина сидела, сжимая чашку горячего чая, и молчала. Впервые за всё это время в её голове возникла пугающая, но отчётливая мысль: а если всё это не случайно?
— Ты это… — баба Нюра наклонилась ближе и несмело прошептала. — Поговори со знающими людьми. Может, и оспорить завещание получится. Так просто это дело не оставляй.
Нина осталась ночевать у бабы Нюры. Спала плохо, тревожно, но утром проснулась с неожиданной ясностью. Впервые за долгое время в ней появилась решимость. Она решила пойти в полицию. Пусть даже не примут заявление — хотя бы подскажут, куда идти дальше. Но просто так она больше отступать не собиралась.
Подходя к зданию участка, Нина вдруг услышала своё имя. Сначала ей показалось, что послышалось — слишком много мыслей крутилось в голове. Но голос был знакомый, до боли.
— Нина?
Она обернулась. Из служебной машины выходил Михаил. Мишка, тот самый Мишка. На секунду мир будто остановился. Сердце дрогнуло, пропустив удар, а потом забилось чаще, с тревогой.
— Миша… — только и смогла она выдавить.
Он изменился и в то же время остался прежним: чуть осунувшийся, серьёзнее, чем в школьные годы, но взгляд всё тот же — внимательный, добрый. Он сразу заметил её состояние — бледное лицо, потухшие глаза, напряжённые плечи.
— Ты в порядке? — спросил он осторожно. — Пойдём, поговорим.
Уже в кабинете, усадив её на стул и налив воды, он посмотрел на неё выжидающе.
— Какими судьбами? — спросил спокойно.
Говорить было трудно. Слова путались, мысли сбивались, Нина делала длинные паузы, пытаясь собраться, но всё же рассказала. Про маму, про тётю Дусю, про то, как осталась без дома и без опоры.
Михаил слушал внимательно, не перебивая, не отвлекаясь ни на телефон, ни на бумаги. Только иногда хмурился, сжимал губы.
— Я не знал, что Надежды Николаевны не стало, — сказал он тихо, когда Нина замолчала. — Соболезную тебе, Нин.
Он немного помолчал, словно взвешивая что-то внутри себя, потом добавил:
— Дай мне немного времени. Я постараюсь всё выяснить.
Перед тем как она ушла, он вдруг спросил:
— А ты… ты сейчас одна?
Нина кивнула.
— Да, одна.
Михаил кивнул в ответ.
— Я тоже, — сказал он просто.
Нина не стала расспрашивать. Тогда ей это показалось неуместным.
Прошло несколько дней. Нина жила у бабы Нюры, помогала по хозяйству. Старалась не думать лишнего, не строить ожиданий, просто проживать каждый день.
И вот однажды зазвонил телефон.
— Нин, — в голосе Михаила слышалось облегчение. — Я всё уладил. Тётя Дуся написала отказ от завещания. В квартире больше никого нет. Можешь возвращаться.
— Миша… — начала Нина, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Мне бежать надо, — перебил он. — Потом поговорим, ладно?
Связь оборвалась. Нина ещё долго сидела с телефоном в руках и улыбалась сквозь слёзы — от облегчения, от благодарности, от ощущения, что мир вдруг перестал быть таким уж враждебным.
Вернувшись в родную квартиру, она первым делом вызвала мастера поменять замки. Пока он работал, Нина убиралась: вымыла полы, открыла окна, впуская свежий воздух, разложила вещи по местам. К вечеру квартира снова стала похожа на дом. Она долго сидела на кухне, глядя в окно, на знакомый двор, и вдруг поняла, что хочет увидеть Мишку. Не просто поблагодарить — поговорить. Та встреча в участке была слишком сухой, скомканной, будто не договорили чего-то важного.
Дверь открыла его мама, Евгения Петровна. Она внимательно посмотрела на Нину, будто сразу всё поняла, и тепло улыбнулась.
— Миша скоро вернётся, — сказала она. — Проходи, подожди.
Евгения Петровна всегда была удивительно доброй, разговорчивой женщиной. Она поставила чайник, достала чашки, разрезала торт, который Нина принесла с собой, и, усадив её за стол, посмотрела внимательно, по-матерински.
— Ты знаешь, Ниночка, — начала она мягко, — Миша у меня одинок. Всё тебя вспоминает. Всегда. Жалеет, что ты тогда уехала, ничего не объяснив.
Нина опустила глаза. Слова застревали в горле, но она всё-таки рассказала. Про выпускной, про короткое сообщение, про Вальку в халатике и разбросанные вещи. Про то, как бежала домой сквозь слёзы и как решила уехать, чтобы больше никогда не видеть их счастливыми.
Евгения Петровна слушала молча. Потом медленно покачала головой.
— Ах ты, батюшки… — вздохнула она. — Да эта Валька всё тогда подстроила.
Нина подняла на неё глаза, не веря услышанному.
— Миша ведь хотел тебе подарок сделать, — продолжила Евгения Петровна. — Кулончик золотой. Маленький, но очень красивый. Он подрабатывал, копил, всё сам. Купил перед самым выпускным.
У Нины сжалось сердце.
— Когда он покупал, Валя рядом оказалась, — рассказывала она дальше. — Похвалила, попросила посмотреть. Потом взяла, примерила на свою цепочку и говорит: «Дай я до вечера поношу, потом отдам». А вечером сказала, что потеряла. Миша тогда так расстроился… Он ведь для тебя старался. Но не драться же с девчонкой.
Евгения Петровна сделала глоток чая, на секунду задумалась, будто собираясь с духом, и продолжила:
— А на выпускном Валя к нему подошла и сказала, что кулон нашла, хочет вернуть. Он так обрадовался, Ниночка… Прямо засветился весь. Помчался за ней, даже не стал никому ничего объяснять. А у неё дома она сказала, что подруга сейчас принесёт кулон, надо подождать. Посадила его на диван, чай налила, разговорами усыпляла…
Она замолчала, сжала чашку обеими руками.
— После этого он ничего не помнил. Уснул прямо там. А она… — Евгения Петровна тяжело вздохнула, — она в это время взяла его телефон, тебе сообщение написала. А потом телефон спрятала, чтобы он с тобой не смог связаться.
Нина медленно покачала головой. Всё услышанное казалось слишком жестоким и неправдоподобным, но внутри, один за другим, начинали сходиться пазлы, которые долгие годы не давали покоя.
— На следующий день он еле как до дома добрался, — продолжила Евгения Петровна. — Ему так плохо было, что я «скорую» вызывала. Врачи тогда ничего толком не поняли — списали на отравление или нервный срыв. А как он в себя пришёл, первое, что сделал, — к тебе побежал. А тебя уже не было. Уехала. И адреса никто не знал.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь.
— Мам, я дома, — раздался знакомый, родной голос.
Нина вздрогнула. В кухню вошёл Михаил. Увидев её, он остановился, словно не поверил собственным глазам. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Нины снова защипало веки.
Евгения Петровна тактично поднялась.
— Ну, вы тут поговорите, — сказала она и ушла в комнату, прикрыв за собой дверь.
Они пили чай с тортом, говорили о пустяках — о работе, о погоде, о соседях. Словно старались заполнить паузу длиной в годы, наверстать то, что было упущено.
Когда Нина уже собралась уходить, Михаил молча подошёл к шкафчику, открыл его, достал маленькую коробочку и протянул ей.
— Это… твоё, — сказал он негромко.
Нина открыла коробочку. Внутри лежал тот самый кулон — небольшой, изящный, на тонкой золотой цепочке. Слёзы снова навернулись на глаза.
Позже, провожая Нину, Михаил рассказал, как ему удалось разобраться с тётей Дусей.
— Пришлось схитрить, — признался он. — Я сказал ей, что у меня есть письмо от Надежды Николаевны. В нём — признание, что Дуся заставила её написать завещание. Она так испугалась, что может угодить в тюрьму, что сама всё выложила.
Он говорил спокойно, но в голосе слышалось напряжение.
— Оказалось, она подсыпала Надежде вещество, которое действовало на психику. Постоянно внушала, что дочери она не нужна, что только она, Дуся, рядом и заботится. Мама твоя потом и не помнила, что завещание писала.
— Но умерла она не из-за этого, — добавил он после паузы. — Врачи подтвердили.
Нина слушала и думала о том, сколько всего она могла так и не узнать, если бы тогда просто уехала, закрыв за собой дверь навсегда.
С того дня они с Михаилом больше не расставались. Всё складывалось тихо, без громких слов, без клятв и обещаний, словно жизнь сама аккуратно, бережно соединяла то, что когда-то было разорвано. Нина нашла работу в родном городке, а вскоре они с Мишей поженились.
Иногда Нина ловила себя на мысли, что жизнь всё-таки умеет расставлять всё по местам. Чёрная полоса осталась позади, а впереди, ей хотелось верить, будет ещё много светлых полос.
Рекомендую к прочтению:
И еще интересная история:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии! 💖