На днях зашел ко мне старый знакомый, крепкий фермер из-под Оренбурга. Человек, на которых земля держится: три тысячи гектаров, парк техники — любо-дорого посмотреть, база обновленная. Казалось бы, живи да радуйся, наследство сыну готовь. А он сидит, на руки свои мозолистые смотрит и говорит: «Все, отвоевался. Сын документы в город забрал. Сказал, лучше грузчиком на склад в Самару пойдет, чем здесь останется. Смысл мне теперь жилы рвать?»
И ведь случай этот — не исключение, а уже какая-то пугающая норма. Почему наши дети, выросшие на парном молоке и свежем хлебе, бегут из процветающих хозяйств туда, где пыль, пробки и съемные «однушки»?
Ловушка «24 на 7»
Мы, старшее поколение, привыкли, что земля — это жизнь. Но молодежь видит это иначе. Для них фермерство — это не романтика, а «пожизненный срок». Сын фермера с детства видит отца, который не бывает в отпуске, который в три часа ночи вскакивает, потому что на поле пожар или в коровнике свет вырубили.
Современный парень хочет иметь выходные, хочет пойти в кино или спортзал, хочет просто «выключить телефон». В хозяйстве отца телефон не выключается никогда. И глядя на эту вечную битву за урожай, сын делает простой расчет: «В городе я отработал с восьми до пяти — и свободен. А здесь я раб этой земли».
Страх перед «бумажным» прессом
Молодежь сегодня грамотная. Они видят не только трактор в поле, но и кипы бумаг на столе у отца. Видят, как батю «прессуют» проверками, как он бьется за каждую субсидию, как дрожит над ФГИС «Зерно» или «Меркурием».
«Пап, ты же не пахарь, ты — бухгалтер под следствием», — сказал как-то один такой беглец. Ребята не хотят брать на себя эту колоссальную ответственность перед государством, где правила игры меняются чаще, чем погода в мае. Им проще нажать кнопку в приложении и получить свои 60-80 тысяч, чем рисковать миллионами и свободой ради урожая, который завтра могут запретить продавать из-за очередных квот.
Деревня без людей
Давайте честно: даже если в КФХ всё отлично, что окружает это хозяйство? Закрытая школа, фельдшерский пункт, который работает раз в неделю, и разбитый клуб. Молодому человеку нужна среда. Нужны друзья, кофейни, нормальные дороги, возможность водить детей в секцию.
Когда фермер строит дом сыну рядом со своим, он думает, что создает родовое гнездо. А сын видит в этом золотую клетку посреди пустыни. Мы научились покупать импортные комбайны за 50 миллионов, но не можем купить своим детям право на полноценную социальную жизнь в деревне.
Никого не виним, но сердце болит
Власть говорит о поддержке сельских территорий, и программы вроде есть. Но разве может программа заменить ощущение уверенности в завтрашнем дне? Мы не ругаем чиновников — они делают свою работу, строят отчеты. Но отчеты не рожают детей и не учат их любить запах солярки и парной земли.
Проблема в том, что престиж труда на земле упал ниже плинтуса. В фильмах фермер — это либо «кулак-миллионер», либо пьяница в телогрейке. А на деле это тяжелейший интеллектуальный труд.
Что останется после нас?
Знакомый мой хозяйство, скорее всего, продаст. Заберет его какой-нибудь крупный агрохолдинг, где вместо хозяина будут наемные менеджеры-вахтовики. Им не важно, что будет с этой землей через 50 лет. Им нужны показатели здесь и сейчас.
А сын? Сын поработает грузчиком, потом, может, менеджером по продажам. Будет по выходным приезжать в гости в городскую квартиру отца и с тоской вспоминать, как красиво цвел рапс в июле. Но назад не вернется.
А как у вас в семьях, мужики? Хотят дети продолжать ваше дело или тоже смотрят «на вольные хлеба» в город? Кто виноват в том, что мы теряем преемственность? Давайте обсудим, наболело.