Есть такие даты, которые не выворачивают душу наизнанку — просто напоминают, что время идёт. А бывает – накануне юбилея вдруг понимаешь: вот оно, твое терпение. Звенит, как тонкая хрустальная рюмка у края стола — ещё чуть-чуть, и всё…
Годовщина нашей свадьбы. Тридцать семь лет. Странное число: ни серебро, ни золото, ни даже медь. Просто цифра, которой почему-то захотелось придать смысл.
Когда-то этот день был для меня главным праздником года. Платье выбирала заранее, цветы ждала с нетерпением, сердцем трепетала... А теперь? Будто бы обязаловка. Стол устроить, близких собрать, поздравления принять — и всё. Муж мой, Виктор, говорит, дескать, “ну кому всё это нужно, Ира, уже разменяли шестой десяток, праздник — это для молодёжи”.
Для молодёжи, значит… А я, выходит, просто хозяйка на подхвате.
С утра традиционный хаос: тесто на пирожки не подошло, на плите сбежало молоко, телефон обрывают — кто с поздравлениями, кто с просьбами прийти пораньше, “а я вам салат помогу нарезать, Ирина Николаевна!” Растерянная, усталая, смотрю в своё отражение в оконном стекле: когда же я стала такой серой и… незаметной?
Муж в это время хлопочет в гараже — у него свои заботы, свои любимые инструменты. Я снова мысленно перечитываю тот самый чек, который сочинила ночью на кухне, пока дом спал:
— Утро доброе, — пробует обнять Виктор. — Ты чего хмурая с самого начала?
Он и не догадывается, что внутри у меня уже давно поселилось нечто колючее. Не обида даже — усталость.
Раз уж решила, пусть будет как задумано. Сегодня я подарю “подарок”, который не купишь в магазине — чек за всё, что было, за всё, что у нас…
Интересно, как он посмотрит? — думаю я. — Что почувствует?
До полудня дом начинает дышать ожиданием гостей — даже обои будто слушают, что придумала эта хозяйка, к чему ведёт свою внутреннюю игру. Пахнет куриным бульоном, на дачной веранде пересчитываю тарелки — не хватает пары, но кого волнуют такие мелочи спустя столько лет совместной жизни?
Платье, которое готовила на сегодня, висит на ручке дверцы шкафа. Сине-васильковое, с аккуратным вырезом. Я вырастаю в нём на два сантиметра — самая обычная женщина, но вдруг ловлю в отражении уголок той девчонки из 80-х: упрямой, с длинной косой. А Виктор тогда смотрел на меня так, как будто и солнце вполсилы светит рядом со мной…
Он заходит — с запахом гаражных духов, мазута и табака, вечно в одном и том же свитере.
— Опять, что ли, в платье нарядилась? — улыбается криво. — У нас же только дети да внучка будут.
— А для тебя нельзя красиво, да? — не выдерживаю. И чуть не срываюсь на слёзы.
Он в растерянности, хлопает глазами:
— Ты чего… Опять что-то случилось?
А разве случилось? Просто я больше не хочу быть незамеченной. Вот и всё.
Пока накрываю на стол, мысли бегут по кругу. Перебираю в уме: сколько раз за последние годы слышала — “погуляй сама, мне некогда”, “вот выйду на пенсию — будем путешествовать”, “разве тебе мало цветов — у нас же целый сад”. А мне не цветов не хватает. Не внимания, знаете ли. Не доброго слова…
— Ирина Николаевна, — появляется Лена с внучкой, — давайте помогу огурцы нарезать. И у внучки — белые кудряшки, пухлые щёки: смотрит на меня с таким доверием — как будто весь мир прост и я в нём что-то значу.
Гости собираются. Вдруг тихо, как-то совершенно не по-юбилейному. Дети свои дела обсуждают — ипотека, работа, детсад. Виктор ворчит, зачем столько еды — “вечно всё остаётся, потом доедать надо…”
А я ловлю себя на нелепой мысли: сейчас кто-нибудь поднимет бокал, скажет что-то тёплое — и всё отпустит, всё исчезнет. Но все делают вид, что праздник — это фон. Я же для них всегда была фоном.
Время обеда, самый разгар. Я выхожу, ставлю кастрюлю щей и свою “коронную” запеканку на стол — а внутри, знаете, будто заготовлен куплет, который никак не удаётся спеть.
Виктор чокается с сыном, коротко:
— За здоровье!
И всё.
А мне хочется, чтобы и за меня. За нас.
За этих тридцать семь лет.
Чтобы были не просто годы, а что-то настоящее — хотя бы признание: “Спасибо, Ира”.
Я сжимаюсь от несказанного — в груди начинает жечь. Тут на глазах у всей семьи я решаюсь. Нахожу тот самый “чек”, аккуратно сложенный в кармане. Обыкновенный лист, но на нём чернилами — мои ночные размышления.
Делаю вдох, чувствуя, как перехватывает голос:
— Можно вас? Я кое-что подготовила…
Столовая вдруг замирает. Все — и взрослые дети, и даже внучка, замолкают, почувствовав нутром: что-то серьёзное сейчас произойдёт.
Я ещё секунду держу паузу — руки дрожат, проминаю ладонями этот заказной бумажный чек, будто с ним решается вся моя следующая жизнь. Не важно — проявить слабость или быть смешной. Важно — сказать.
— Я тут подумала… — голос садится, и я чуть улыбаюсь, чтобы не разреветься. — Знаете, сегодня ровно тридцать семь лет с того дня, как мы с твоим папой расписались. Не круглая дата, но я вдруг поняла: все эти годы, каждый день был по-своему подвигом.
Дети улыбаются, а Виктор непонятно морщится — не готов он. Не привык к разговорам о чувствах.
— Помните, мы с вами как-то смеялись — “тридцать три года прожили, а на тест-драйв не дали”. А сегодня я хочу публично попросить у вас всех одного подарка. Даже не подарка… Просто слова.
Всматриваюсь в лица, в глаза. Молчат. Неловко.
— Я хочу… — и тут голос срывается. — Чтобы за меня в этот день тоже подняли бокал. Чтобы я почувствовала, что эти годы — не зря. Что вы цените меня. Не за бульон, не за носки, не за то, что всегда тихая и “не мешаю”. А просто — потому что я ваша мама, жена, бабушка.
Тишина звенит. Слышу, как мучительно жгёт у висков.
И тут внучка, пятилетнее солнышко, вдруг топает ножкой:
— Бабуля! Я тебя люблю-у-у!
Громко, чётко. И все — будто вздохнули. Дочери поднимают фужеры, смеются сквозь слёзы:
— Мам, ну ты чего… Конечно, мы тебя любим! Без тебя бы мы пропали.
Сын шутит:
— Мам, ну ты же наш генерал счастья!
И даже Виктор, хоть и косится, тяжело встаёт, смотрит на меня и на чек…
— Ирка… — хрипит, — Ты у меня лучшая… Прости, что не говорил раньше.
Я ничего не отвечаю. Просто смотрю на них, мои мужчины, мои девчонки, моё счастье. Всех проверяю взглядом — словно заново учусь узнавать своих. А сердце… Оно будто оживает. Бежит навстречу им, этим словам, улыбкам. Даже табуретка кажется надёжной пристанью.
Шуршат аплодисменты внучки. Стол вдруг становится не деревянным, а живым, как сердце — сильно, ритмично стучит где-то рядом. Я закрываю глаза: дышу полной грудью.
В этот день я получила свой тост.
Свой праздник.
И может, завтра всё снова будет — будни, пенсионная жизнь, вечные заботы… Но теперь я знаю: меня слышат. Меня любят — по-настоящему. И это всё, что нужно.
…Уже поздний вечер. В доме тихо: утихли разговоры, младшая внучка сопит в детской, дети с зятями уехали по домам, Виктор возится на кухне, упрямо перемывая остатки посуды. Свет в столовой тусклый, но будто тёплый, — мягкий, будто шерстяной плед, укутывает плечи.
Я сижу чуть в стороне на том самом табурете — не оладьи думаю, нет. Просто смотрю на свои ладони: удивительно — сколько в них линий, как будто тропинки всех-прех-всех пережитых лет. Краешек скатерти ещё пропитан запахом винограда… Почти тошнотворно сладко.
Завтра всё вернётся к привычному: чайник в семь утра, таблетки для Виктора, звонок подруге, капли дождя на стекле. И всё же… что-то поменялось. Не снаружи — внутри.
Теперь я точно знаю, что имею право попросить что-то для себя. Не бояться показаться смешной, неудобной, — потому что быть “просто нужной” мало. Хочется быть любимой без повода. Хочется — чтобы через много лет, когда этих долгих семейных столов уже не станет, дети так же собирались вместе. Смеялись, плакали, говорили друг другу ТЕ самые слова.
В этот день я позволила себе расставить точки над своей историей…
Знаете, что самое сложное? Принять, что любовь — не бытовая привычка, не долг, не автоматический отклик за борщ и носки. Любовь — как тихий дождь после душного дня. Её надо чувствовать. Просить. И — отпускать, чтобы она снова вернулась.
Я вытираю уголки глаз — чуть-чуть слёзы, чуть улыбка. Виктор тихо подходит сзади, чуть мнёт мне плечо мужской ладонью:
— Я чайник поставил, Ирка… Грех сегодня не попить чаю. Вместе. Только ты и я.
Я улыбаюсь — глубоко, искренне, впервые за много лет. Да, этот вечер был особенным.
И он не про тост.
Он — про право быть услышанной.
Про право быть собой. Даже если тебе пятьдесят, шестьдесят, семьдесят…
Пусть и в простом семейном кругу, пусть под скрип табурета, пусть со слезами и смехом вперемешку.
Я просто смотрю в окно, где золотится пригородная ночь, и думаю:
Какое счастье — жить. Просить. И быть любимой. По-настоящему.