Ключ повернулся в замке с той щелкающей легкостью, которая обычно говорила: ты дома. Но в этот раз за дверью послышался голос. Низкий, властный, нарочито громкий. Он резанул слух, будто грязный нож по стеклу.
— Сереженька, куда туфли поставить? Прямо тут, в прихожей? Боюсь, я вам помешаю…
Мое тело среагировало раньше сознания. Я не пошла в прихожую. Я развернулась на каблуках и прошла в спальню. На кровати, аккуратно застеленной с утра, ждала спортивная сумка, не чемодан. Я собрала ее час назад, сразу после его звонка: «Лид, я уже выехал с вокзала. Мама со мной. Все нормально, не волнуйся». Я тогда не волновалась. Я застыла. А потом, будто на автопилоте, взяла с верхней полки эту старую сумку для спортзала, в которую когда-то складывала форму для йоги.
В сумку вошло: паспорт, свидетельство о браке, запасное нижнее белье, зубная щетка, ноутбук и зарядка. Фотоальбом, толстый, в кожаном переплете, я взяла из шкафа, посмотрела на него и положила обратно. Пусть остается. Я натянула свитер, джинсы, куртку. Все движения были четкими, лишенными дрожи. Когда я вышла в коридор, сумка в руке казалась неестественно легкой.
В прихожей стояли они. Сергей, мой муж, пытался стряхнуть снег с огроменного клетчатого баула, который явно весил больше его матери. А она, Тамара Ивановна, уже сняла сапоги и в заштопанных вручную шерстяных носках деловито осматривала полки. Ее взгляд скользнул по мне, будто по вешалке.
— О, Лидочка дома! — произнесла она с той сладковатой интонацией, от которой всегда сводило скулы. — Я думала, ты на работе. Здравствуй, родная.
Я кивнула. Не сказала «здравствуйте». Горло было сжато.
Сергей выпрямился. На лбу блестела испарина. Его глаза, виноватые и умоляющие, встретились с моими.
— Лид… вот… привез маму. Как договаривались.
Мы не договаривались. Мы ссорились. Кричали вполголоса, чтобы соседи не слышали, три недели назад. Он говорил: «Она одна. У нее шумит в сердце. Она просто переждет ремонт у соседей сверху, ну, месяц, от силы два». Я говорила: «Нет. Ты знаешь, почему нет. Мы проходили это. Я не вынесу». Он тогда сел на диван, схватился за голову: «Что мне делать, Лида? Она мне мать!» А я ответила тихо: «А я тебе жена. Выбирай».
Он, видимо, выбрал. Не сказав мне об этом.
— Да, — выдохнула я. — Вижу.
Я прошла к двери, отодвигаясь от баула. Запахло валерианой и поездом — ее духами и дорогой.
— Ты куда? — голос Сергея прозвучал глухо, почти шепотом.
Я наклонилась, чтобы надеть ботинки. Шнурки дрожали в пальцах, но я завязала их тугим, правильным узлом.
— Лида, ты чего? — он шагнул ко мне, но я уже взялась за ручку двери.
Его мать тем временем достала из баула вышитую салфетку и накрыла ею тумбочку у зеркала. Ее вещь. На нашем месте. Знак.
— Вы тут устраивайтесь, — сказала я, глядя прямо на Сергея. — А я… я съеду.
В его глазах промелькнуло непонимание, потом паника.
— Что значит «съеху»? Куда? Это же наша квартира! Поговорим, все обсудим…
— Все уже обсуждено, — перебила я. И открыла дверь.
Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо. За спиной повисло гробовое молчание. Потом голос свекрови, нарочито-спокойный, будто комментирующий погоду:
— Нервы, Сережа. У нее всегда нервы были слабые. Надо ромашковый чай заварить.
Я вышла и прикрыла дверь. Не хлопнула. Прикрыла. Тишина за толстым полотном была страшнее любого крика.
Я спустилась на лифте, села в свою старенькую машину, припаркованную во дворе. Ключ вставила не с первого раза. Рука тряслась. Только когда двигатель заурчал, а печка выдохнула струю ледяного воздуха, меня накрыло. Не истерика. Не слезы. А мелкая, частная дрожь, будто внутри лопнула струна, которая семь лет держала все натянутым. И теперь все вибрировало от этой поломки.
Я посмотла на окно нашей кухни на третьем этаже. Там зажегся свет. Появилась чья-то тень. Его или ее? Не важно. Я тронула с места. Колеса зашипели по утоптанному снегу.
Пять лет. Почти пять лет, с самого переезда в эту квартиру, я оттягивала этот момент. Объясняла, уговаривала, злилась, мирилась. А он все кивал и говорил: «Я понимаю. Ты права». А потом снова: «Но мама…»
Он привел ее 5 января. В самое мертвое, темное время года, когда кажется, что весна никогда не наступит. Он привел ее в наш дом, который мы выбирали вместе, в который въезжали, смеясь и целуясь среди коробок. И сделал это так, будто это не решение, а судьба, с которой ничего не поделаешь.
Машина выехала на пустынную ночную улицу. Фонари отбрасывали длинные желтые пятна. Я ехала, не думая о направлении. Просто ехала. Одна фраза билась в голове, четкая и ясная, как тот узел на шнурках: «Все. Хватит. Больше — нет».
В кармане куртки завибрировал телефон. Сергей. Я посмотрела на экран, на его улыбающееся лицо на фотографии, и положила телефон обратно. Пусть звонит. Мне нечего ему сказать. Все слова кончились там, на пороге, который перестал быть моим.
Машина сама вынесла меня на знакомую улицу. Я не думала о маршруте, руки и ноги работали сами. Остановилась я только у девятиэтажки на окраине, у подъезда, где на кодовом замке уже много лет была одна и та же простая комбинация — дата рождения Кати, моей подруги со времен университета.
Поднялась на пятый этаж и нажала на звонок. Внутри послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. Катя, в растянутом домашнем свитере и спортивных штанах, с широко раскрытыми глазами, стояла на пороге. За ней пахло кофе и сдобным печеньем.
— Лидка? Боже, что случилось? — она тут же отодвинулась, впуская меня внутрь. — Ты бледная как смерть. Заходи, быстро.
Я переступила порог. Тепло маленькой, уютно заставленной квартиры обволокло меня, и тут дрожь, которую я сдерживала в машине, вырлась наружу. Я прислонилась к прихожей стенке, и зубы сами собой застучали.
— Он… привез ее, — выдавила я. — Сегодня. Просто привез и все. Я ушла.
Катя, не спрашивая больше ни слова, взяла меня за плечи, повела в комнату, усадила на диван и накинула на колени плед, вязаный, колючий, знакомый до каждой петли. Потом ушла на кухню и вернулась с кружкой. Не с чаем, а с темным, почти черным, сладким вином.
— Пей. Маленькими глотками.
Я послушалась. Горячая сладость обожгла пищевод, но по телу разлилось успокаивающее тепло. Катя села напротив, на пуфик, и молча смотрела на меня. Ждала.
— Он позвонил днем, сказал, что встречает ее с поезда, — начала я, глядя в вино. — А я… я почему-то была уверена, что он отвезет ее к себе в старую квартиру, поселит там. Она же туда прописана. Но нет. Он привез ее к нам. Прямо домой. Со всеми вещами. С этим своим баулом на колесиках.
— А ты что сказала? — спросила Катя тихо.
— Ничего. Я собрала сумку и ушла. При ней. Он стоял и мычал что-то вроде «поговорим». А она… она уже салфетку свою на тумбочку положила.
Катя медленно выдохнула, закусив губу. Она все знала. Все пять лет этой негромкой, изматывающей войны на расстоянии. Она была той подругой, которой можно позвонить в три ночи и сказать: «Она опять. Опять звонила ему, пока мы ужинали. Опять про боль в сердце». И Катя никогда не говорила банальностей вроде «разведись» или «потерпи». Она говорила: «Как ты это выносишь?» И это был единственно честный вопрос.
В кармане куртки снова затрепыхался телефон. Я вытащила его. На экране горело: «Сергей». Иконка вызова прыгала, настойчивая и требовательная.
— Будешь брать? — спросила Катя.
Я провела пальцем в красную сторону. Звонок ушел в тишину. Я поставила телефон на беззвучный режим и положила его экраном вниз на журнальный столик.
— Не сейчас, — сказала я. — Я не могу сейчас слышать его голос.
Но телефон, казалось, жил своей жизнью. Он снова замигал, вибрируя о деревянную столешницу тихим, но назойливым жужжанием. Опять Сергей. Потом, через минуту, снова. Он не звонил подряд, как в истерике. Он звонил с мертвой, методичной настойчивостью человека, который знает, что ты видишь, и пытается взять измором.
— Дай сюда, — Катя протянула руку. — Я скажу ему, чтобы отстал.
— Нет, — я накрыла телефон ладонью. — Это мой крест. Мой бардак. Я сама.
Она не стала спорить. Вместо этого поднялась и принесла из кухни тарелку с горячими бутербродами. Я не хотела есть, но взяла один, откусила кусочек. Еда казалась безвкусной, ватной.
— Что будешь делать? — спросила Катя, наконец, практично.
— Не знаю. Но назад я не вернусь. Пока она там — это уже не мой дом. Это поле боя, на которое я больше не имею сил выходить. Он сделал выбор. Пусть теперь живет с этим выбором.
Телефон снова ожил. На этот раз не звонок, а серия быстрых сообщений. Экран загорался и гас, загорался и гас. Я не выдержала, перевернула его.
«Лида, пожалуйста, ответь».
«Ты где вообще? Это жестоко!»
«Мама переживает. Она думает, что виновата».
«Мы должны поговорить. Ты неправильно все поняла».
«Лида, ну хватит истерику закатывать! Вернись!»
Последнее сообщение будто ударило меня по переносице. «Истерику». После пяти лет терпения, после его же тысяч обещаний «решить вопрос», после моего молчаливого ухода, чтобы не устраивать сцену, это было «истерика». Во рту стало горько. Я показала экран Кате. Она прочла и покачала головой.
— Классика. Ты уходишь — ты истеричка. Он предает все договоренности — он «решает семейные вопросы». Все с ног на голову.
Я положила телефон обратно. Больше я не хотела на него смотреть. Вместо этого я обвела взглядом комнату. На полке стояла наша общая с Катей фотография с дипломами. Мы были такие молодые, счастливые, с бесконечным будущим. Тогда я еще не знала Сергея. Не знала, что любовь может быть такой тихой тюрьмой, где главный надзиратель — даже не муж, а его мать, которая сидит у него в голове.
— Я остаться у тебя могу? — спросила я, вдруг осознав всю меру своей бесприютности. — На пару дней. Пока не соображу, что делать дальше.
— Конечно, можешь, — Катя махнула рукой, как будто это было само собой разумеющимся. — Диван твой. Хоть месяц. Знаешь, что я тебе скажу? Ты молодец, что ушла. Не каждый день, конечно, но молодец. Надо было это сделать раньше.
— Раньше… Раньше я верила, что мы — команда. Что он поймет. Выберет нас. Нашу семью, которой, кроме нас двоих, все равно никогда не было.
Телефон вспыхнул в очередной раз. На этот раз короткий звонок, сразу сброшенный. Потом еще один. Это было уже не беспокойство. Это был настоящий, детский гнев того, кого ослушались. Он пытался до меня достучаться, и его бесило, что дверь не открывается.
Я взяла телефон, мои пальцы сами собой потянулись к кнопке выключения. Долгое нажатие. На экране возникла надпись: «Отключить питание?» Я подтвердила. Экран погас, превратившись в черное безжизненное зеркало. В его отражении я увидела свое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, но с сухими глазами.
Тишина, наступившая после этого, была почти осязаемой. Без этого вибрирующего кусочка пластика и стекла, который связывал меня с тем кошмаром, стало легче дышать.
— Вот и хорошо, — сказала Катя. — Теперь ты здесь. И он не достанет. Давай поспим. Утро вечера мудренее.
Но я знала, что не усну. Я сидела, завернувшись в плед, и смотрела в темное окно. Где-то там, в другом конце города, в моей, в нашей, в его квартире, теперь горел свет. И за столом, наверное, сидели они вдвоем. И она, наверное, наливала ему ромашковый чай, вздыхая: «Ну что ж она такая, Сереженька? Не мы же виноваты, что она не смогла понять простых вещей». А он, мой муж, кивал, чувствуя себя одновременно и виноватым, и жертвой. Ему было удобно. Удобно, что я стала однозначным злом, а он — бедным, зажатым между двух огней ангелом.
Но огня-то было два только в его воображении. На самом деле был один огонь — ее всепоглощающая, эгоистичная любовь. И моя тихая, сгоревшая надежда. Теперь от нее остался только пепел, холодный и безжизненный, в груди. И в этом пепле уже пробивался первый, острый и колючий, росток ясности. Простого, страшного понимания..Он меня не защитит. Никогда. Даже сейчас, даже когда я исчезла, он злился не на мать, которая все разрушила, а на меня, которая посмела уйти. В его картине мира я должна была терпеть. Молча. Бесконечно. А раз не терплю — я предательница. Я прижала ладони к горящим щекам. Слез все еще не было. Вместо них была пустота. И в этой пустоте зрело решение. Не возвращаться. Во что бы то ни стало. Пусть рушится все — брак, квартира, планы на будущее. Вернуться туда, под тот взгляд и в тот запах валерианы, значило бы окончательно сломаться. А я, кажется, только что сделала первый за долгие годы по-настоящему прямой шаг. Шаг к спасению самой себя.
За окном повалил густой, мягкий снег, заволакивая город, стирая границы. Где-то под этим снегом была и та улица, и тот дом. Но сейчас он был далеко. И это было единственным утешением.
Первые два дня прошли в странном оцепенении. Я спала на диване у Кати по двенадцать часов в сутки, просыпаясь разбитой и тяжелой, будто меня нагрузили невидимыми камнями. Катя ходила на работу, оставляла мне на столе еду и записки: «Ешь суп. Не тупи». Я включала ее ноутбук, смотрела в экран, но мозг отказывался читать или воспринимать что-либо. Я просто сидела и смотрела в окно на серое небо, чувствуя, как внутри медленно, капля за каплей, стекает в пустоту какая-то важная жидкость — надежда, может быть, или просто привычка быть частью чего-то целого.
На третий день тело потребовало движения. Нервная энергия, скопившаяся в неподвижности, искала выхода. И я поняла, что мне нужны вещи. Не те, что в спортивной сумке, а другие. Книги. Любимая большая кружка. Теплый домашний кардиган. Маленькая подушка, с которой я лучше спала. Мелочи, из которых складывалось ощущение «своего». Я не могла жить вечно в гостях, даже у самой близкой подруги, в одних джинсах и двух свитерах.
Телефон я включила утром. Он взорвался десятками пропущенных вызовов и сообщений. Первые — тревожные, следующие — упреки, последние — гневные. Я пролистала их, не вникая. Потом пришло одно, сегодняшнее: «Лида. Хватит игр. Тебе нужны вещи — приезжай и забери. Мама будет дома после трех. Я на работе. Ключ под ковриком, как всегда».
Это была не просьба, не приглашение. Это было холодное, почти деловое распоряжение. «Приезжай и забери». Как будто я съемщик, которого выселяют, и мне милостиво разрешают вывезти свой скарб. Сердце сжалось, но разум кивнул: логично. Он уже перешел в режим уборки территории. Меня — в разряд проблемы, которую нужно решить технически.
Я написала Кате, что поеду домой за вещами. Она тут же позвонила:
— Ты уверена? Поехать одной? Я могу отпроситься.
— Нет, — сказала я тверже, чем чувствовала. — Она одна будет. А я… я просто быстро соберу коробку. Это мой дом. Пока что еще юридически мой. Я имею право зайти.
В голосе прозвучала чужая, почти металлическая уверенность. Я сама удивилась ей.
В два часа дня я уже стояла у знакомой парадной. Сердце билось где-то в горле, ноги были ватными. Я долго смотрела на кнопку домофона. Не стала звонить. Использовала свой ключ. Дверь щелкнула, впустив меня в родное, но теперь чужое пространство подъезда.
На третьем этаже я замерла перед дверью. Ключ в руке вдруг показался неподъемным. Под ковриком его не было. Значит, она дома. Я глубоко вдохнула, вставила ключ и открыла.
Запах ударил первым. Не наш — кофе, свежая выпечка, мое масло для тела с запахом ванили. Нет. Запах был другой: лекарственные травы, дешевый ладан для очищения пространства и пережарелый лук. Дом пах как поликлиника и столовая времен моего детства.
В прихожей стояли ее тапочки, аккуратные, бархатные. На вешалке, где обычно висел мой легкий бежевый плащ, болтался старомодный коричневый пуховик с искусственным мехом на капюшоне. Моего плаща не было.
Я шагнула в гостиную. И застыла.
Мебель была переставлена. Наш диван, который стоял напротив окна, теперь углом смотрел в центр комнаты, освобождая стену для огромного серванта, которого раньше здесь не было. Откуда? Из ее старой квартиры, конечно. По телевизору тихо работал какой-то сериал про врачей. На моем диване лежала вязаная кофта свекрови.
— А, Лидочка, — голос прозвучал с кухни.
Тамара Ивановна вышла, вытирая руки на фартуке. На ее лице не было ни удивления, ни радости, ни даже упрека. Было спокойное, деловое выражение.
— За вещами? Сергей предупредил. Проходи, собирай. Только, пожалуйста, аккуратнее. Я тут недавно генеральную уборку делала, все вымыла.
Она говорила так, будто я пришла в музей или в аптеку за рецептом. Будто я не жила здесь семь лет.
— Я… я пройду в спальню, — выдавила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. От обиды. От бессилия. От этого чудовищного спокойствия.
— Конечно, проходи. Только у нас там сейчас кладовка. Я кое-что с балкона перенесла, чтобы разгрузить пространство.
Я почти побежала по коридору. Открыла дверь в спальню. И снова не узнала ее.
Наша большая двуспальная кровать была застелена не нашим комплектом. Над изголовьем, где висела наша фотография с венецианского моста, теперь красовалась большая, кривовато вышитая картина с лебедями. Мои прикроватные тумбочки были сдвинуты, а на их месте стояла этажерка, забитая коробками, банками и мотами ниток.
Я медленно подошла к шкафу. Открыла свою половину. Часть вещей висела скученно, будто их отодвинули. На освободившееся пространство были аккуратно сложены в стопки постельное белье в ситцевых чехлах и вязаные пледы.
Это было именно то самое «молчаливое вторжение». Не крик, не скандал. А тихое, методичное заполнение пространства собой. Стирание моих следов. Моя жизнь аккуратно сминалась и отодвигалась в угол, освобождая место для ее вечного, пахнущего травами и старостью быта.
Я села на край кровати, на чужое постельное белье, и закрыла лицо руками. Нужно было дышать. Просто дышать и делать, за чем пришла.
Я нашла на антресолях большую картонную коробку, куда когда-то складывали новую технику. Стала наполнять ее. Книги с тумбочки. Документы из нижнего ящика. Фотографии в рамках. Из шкафа я достала кардиган, несколько футболок. Руки дрожали.
Потом я вспомнила про вазу. Ту самую, простую, глиняную, которую мне подарила мама, когда мы съехались с Сергеем. Она всегда стояла на полке в гостиной, в ней я держала сухие ветки. Я вышла из спальни.
Свекровь сидела на диване, в своем углу, и что-то вязала. Смотрела на меня поверх очков.
Я подошла к полке. Вазы там не было. На ее месте стояла хрустальная конфетница, которая раньше пылилась у нее.
— Тамара Ивановна, — я обернулась, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А где ваза? Глиняная, коричневая, которая тут стояла?
Она подняла на меня глаза, будто только что заметила мое присутствие.
— Ах, эта… Знаешь, она совсем не вписывалась в общий вид. Такая грубая. Я ее убрала. Кажется, в шкаф на балконе. Или нет… Может, в кладовку. Не помню уже.
Она пожала плечами и снова уткнулась в вязание.
Меня пронзила острая, ясная волна гнева. Не кричащего, а холодного, как лезвие. Она убрала мою вазу. Подарок моей мамы. Обозвала грубой. И даже не запомнила, куда засунула.
— Она мне дорога, — сказала я четко. — Пожалуйста, вспомните, куда вы ее дели.
— Ох, Лидочка, не придирайся к мелочам, — она вздохнула, как уставший воспитатель. — Мир вертится не вокруг одной вазы. Вези свои вещи и не нервничай. Тебе вредно нервничать, у тебя и так вид нездоровый.
В этот момент дверь щелкнула. В прихожей послышались шаги. Сергей. Он пришел с работы раньше. Увидел мои ботинки. Быстро вошел в гостиную.
Он выглядел усталым и натянутым, как струна. Увидев меня с коробкой в руках, он остановился.
— Лида. Ты здесь.
— За вещами, как ты и предлагал, — ответила я, не двигаясь с места.
Он кивнул, его взгляд метнулся от меня к матери, мирно вяжущей на диване, и обратно. В его глазах читалась та самая привычная растерянность, смешанная с раздражением.
— Ну… хорошо. Что, много уже собрала?
— Не все, — сказала я. — Мама твоя убрала мою вазу. Та, что от моей мамы. Не может вспомнить, куда.
Сергей поморщился, будто я завела разговор о какой-то совершеннейшей ерунде.
— Лида, ну ваза… Нашли о чем говорить. Мама, ты не помнишь?
— Я же сказала, Сереженька, не помню, — голос свекрови стал сладким и жалобным. — Она все ворошит тут, нервирует меня. Я же с давлением.
Сергей взглянул на меня с немым укором: вот, видишь, до чего доводишь.
Этот взгляд стал последней каплей. Ясно, как математическая формула. Он снова не защитил меня. Не сказал: «Мама, это важная для Лиды вещь, давай поищем». Он встал на сторону того, кто удобнее. Кто тише. Кто создает видимость спокойствия, даже если это спокойствие — смерть для всего живого.
Я поставила коробку на пол.
— Знаешь что, Сергей, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали оба. — Оставь эту вазу себе. И все остальное тоже. Это уже не мое. Это ваше пространство. Вы его так хорошо обустроили.
Я взяла со стула свою куртку и стала надевать ее, глядя прямо на него. Он побледнел.
— Лида, что ты несешь? Ты что, совсем?
— Я несу то, что вижу, — перебила я. — Мои вещи тебе мешали. Мои воспоминания — тоже. Я освобождаю вам место. Окончательно.
Я повернулась и пошла к выходу, оставив полупустую коробку посреди гостиной. Мне больше ничего оттуда не было нужно. Ничего материального.
— Лида, подожди! — он бросился за мной.
Но я уже вышла на лестничную площадку и нажала кнопку лифта.
— Мы должны поговорить! — он стоял в дверях, беспомощный и злой.
— Мы уже все сказали, — прозвучал мой голос из опускающейся кабины лифта. — Ты — своими поступками. Я — своим уходом.
Дверь лифта закрылась. Я опустилась на первый этаж, вышла на холодную улицу и вдохнула полной грудью. Морозный воздух обжег легкие, но впервые за эти дни внутри не было тяжести. Была ледяная, болезненная пустота. Но в этой пустоте была и свобода. Страшная, одинокая, но настоящая. Я больше не была женой в том доме. Я стала чужой. И в этом был свой ужасный, но окончательный покой.
Ночь после того визита домой я провела, не смыкая глаз. Лежала на диване у Кати и смотрела в темный потолок. Перед глазами стояла картинка: наша спальня, превращенная в кладовку, и его лицо с этой привычной гримасой раздражения. Он раздражался не на мать, которая за месяц (месяц!) превратила наше жилье в филиал своей старой квартиры. Он злился на меня, потому что я нарушила этот новый, удобный для него порядок своим появлением и вопросами про вазу.
Утром Катя, увидев мое лицо, просто налила кофе и села напротив.
— Что?
— Я была там вчера, — сказала я, и голос звучал хрипло от бессонницы. — Она все переставила. Переехала окончательно. Мои вещи в шкафу сдвинуты, на кровати — ее белье. А он… он спрашивал, много ли я собрала. Как будто я пришла за хламом.
— И что ты сделала?
— Оставила коробку и ушла. Мне внезапно стало противно все это трогать. Как будто чужие вещи.
Катя долго молчала, крутя чашку в руках.
— Лид, а что дальше? Ты не можешь вечно жить у меня. Не в обиду. Просто это не решение.
— Я знаю, — кивнула я. — Я знаю.
Решение пришло само, в виде нового звонка. Не от Сергея. С незнакомого номера. Я подняла трубку с опаской.
— Алло?
— Лидия? Здравствуйте. Меня зовут Анна Петровна, я из агентства недвижимости «Ваш дом». Вы звонили нам вчера насчет просмотра однокомнатной квартиры на улице Солнечной. Вы еще интересуетесь?
Я остолбенела. В трубке повисло недоуменное молчание.
— Вы ошиблись, — наконец выдавила я. — Я не звонила.
— Странно… Номер ваш, имя… Ладно, извините за беспокойство.
Я положила телефон. Ледяная догадка медленно поползла по спине. Я набрала номер Сергея. Он ответил почти сразу, голос настороженный, уставший.
— Лида?
— Ты… или твоя мама… искаете мне квартиру? — спросила я прямо, без предисловий.
В трубке резко вздохнули.
— Что? Нет, о чем ты?
— Только что звонили из агентства недвижимости. Спрашивали Лидию по поводу однокомнатной квартиры. Я не звонила им.
Молчание. Длинное, красноречивое.
— Это… наверное, мама, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучало не извинение, а странное облегчение, будто он скинул камень. — Она волнуется за тебя. Хочет помочь устроиться.
— Помочь? — я рассмеялась сухим, колючим смешком. — Сергей, она хочет меня выселить официально. Ускорить процесс. Чтобы ты не мучился угрызениями совести. Чтобы все было «цивилизованно». Это ее рук дело, да?
— Не драматизируй! — его голос сорвался на повышенные тона. — Она просто пытается найти выход! Ты же сама ушла! Мы все в стрессе! И она, между прочим, тоже! У нее давление скачет из-за всей этой истории!
Меня перекосило от этой фразы. «Из-за всей этой истории». Как будто история свалилась с неба. Как будто не он привез ее в наш дом, нарушив все договоренности.
— Слушай, — голос его стал быстрым, деловым. — Давай встретимся. Без мамы. На нейтральной территории. Обсудим все спокойно. Нужно же договориться о… о дальнейшем.
— О разделе имущества? — уточнила я ледяным тоном.
Он снова помолчал.
— О том, как нам быть. Завтра. В кафе «У Петра», в полдень. Приходи.
Он повесил трубку, не дожидаясь ответа.
Я рассказала Кате.
— Не ходи, — сразу сказала она. — Он будет давить. У него сейчас два союзника — его мама и его чувство вины, которое он хочет переложить на тебя.
— Я должна пойти, — ответила я, сама не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Я должна посмотреть ему в глаза и понять, осталось ли там что-то. Хоть что-то, за что можно зацепиться. Или это уже просто чужой человек.
Кафе «У Петра» было пустынным в будний полдень. Я увидела его сразу. Он сидел за угловым столиком, щурясь на свет из окна. Перед ним стоял недопитый кофе. Он похудел за эту неделю, осунулся. В его позе читалась не просто усталость, а какая-то сломленность. Но когда он поднял на меня глаза, я не увидела в них тепла. Увидела напряженный, выжидающий взгляд.
Я села, не снимая куртку. Заказала чай. Долго молчали.
— Как ты? — наконец спросил он, глядя в стол.
— Живу. А ты? Как ваша общая жизнь?
Он вздрогнул, будто его укололи.
— Лида, не надо вот этого. Мы же договорились поговорить спокойно.
— Я спокойна. Это ты нервничаешь. Или мама нервничает за тебя?
— Хватит про маму! — он ударил ладонью по столику, чашка прыгнула. — Это между нами! Наши проблемы!
— Наши? — я наклонилась к нему через стол. — Наша проблема была в том, что ты поставил маму выше нашего брака. И решил ее, привезя ее в наш дом. Теперь это уже не наша проблема, Сергей. Это твоя реальность. Ты живешь с мамой. Прими это.
— Она не навсегда! — выпалил он, и в его глазах мелькнул знакомый страх маленького мальчика. — Просто пока! Пока не сделают ремонт у соседей, пока…
— Пока что? — перебила я. — Пока я не соглашусь вернуться в эту… в эту коммуналку на троих? Пока не научусь молчать и уступать? Чтобы было удобно вам двоим?
— Никто не говорит про удобство! — он понизил голос, перешел на шипящий шепот. — Речь о семье! О поддержке! Ты же знаешь, как она все для меня сделала! Одна подняла! Я не могу ее бросить!
— А меня можешь? — мой вопрос повис в воздухе острым, холодным лезвием.
Он отвел глаза. Сжал кулаки. Этот жест, этот немой уход от ответа был красноречивее любых слов.
— Видишь, — тихо сказала я, откидываясь на спинку стула. — Ты уже сделал выбор. Не тогда, когда привез ее. А сейчас. Сейчас, когда от тебя нужны не слова, а поступок. Ты не просишь меня вернуться. Ты не предлагаешь выход, где учтены интересы нас обеих. Ты пытаешься договориться о том, как мне тихо и без скандала уйти, чтобы ты чувствовал себя хорошим сыном и не слишком плохим мужем.
— Это не так! — он попытался взглянуть на меня прямо, но не смог. — Я… я не знаю, что делать! Меня разрывает!
— Тебя ничто не разрывает, — сказала я с ледяной, внезапно нахлынувшей ясностью. — Ты уже выбрал ту сторону, где тише и где за тебя все решают. Где не надо спорить, не надо отстаивать, не надо взрослеть. Мама — это твоя зона комфорта. А я стала дискомфортом. Вот и вся разница.
— Ты очерственела, — прошипел он. — Совсем очерственела. Раньше ты была другой.
— Раньше я верила, что мы одна команда. А теперь я вижу, что команда была у вас вдвоем. А я была временным пополнением. И срок моей службы истек.
Я допила чай, поставила чашку на блюдце со звоном.
— Я встретилась с тобой, чтобы понять. Теперь я все поняла. Дальше общение — через юристов. И скажи своей маме, чтобы не искала мне квартиру. Я сама разберусь со своей жизнью. А вы разбирайтесь со своей.
Я встала. Он сидел, сгорбившись, не пытаясь меня остановить. В его позе было поражение. Но не от потери меня. А от того, что я отказалась играть по его правилам, где он — страдающая жертва обстоятельств. На улице я закурила первую за много лет сигарету, купленную в киоске через дорогу. Горький дым щипал легкие. Я смотрела на замерзшую реку вдалеке. Во мне не было ни злости, ни боли. Была огромная, всепоглощающая усталость и чувство, будто я только что сдала тяжелый, ненужный экзамен. И провалила его. Но провал этот давал свободу. Больную, одинокую, но свободу.
Я достала телефон, нашла в интернете контакты юридической фирмы, специализирующейся на семейных делах. Записалась на консультацию на послезавтра. Это был первый шаг. Не эмоциональный, а практический. Шаг в новую, пустую и страшную, но свою жизнь. Без его растерянных глаз и без запаха чужой валерианы в собственном доме.
Консультация у юриста оказалась короткой и обескураживающей. Солидная женщина в строгом костюме, просмотрев мои документы, развела руками.
— С точки зрения закона, вы в равных правах на квартиру, приобретенную в браке, — сказала она без особых эмоций. — Но. Ипотека не выплачена. Официально вы оба созаемщики. Продажа квартиры без согласия банка и вашего мужа невозможна. Вы можете требовать через суд определения порядка пользования жилым помещением, но, учитывая, что вы добровольно его покинули, а там проживает пожилая мать супруга, нуждающаяся в уходе… Суд, скорее всего, оставит все как есть. Вы можете претендовать на компенсацию половины стоимости, но для этого нужна оценка и, опять же, согласие второй стороны или решение суда о разделе, что тянет за собой продажу с торгов. Процесс долгий, дорогой и нервный.
Я слушала ее, и у меня в груди медленно оседал тяжелый, холодный осадок. Каменный мешок. Я сама в него вошла, подписав когда-то бумаги на ипотеку. Мы были командой. А теперь эта команда стала моей тюрьмой.
— То есть, если он не захочет продавать или выкупать мою долю, я ничего не смогу сделать?
— Вы можете ждать. Платить свою половину платежа и ждать. Или перестать платить, но тогда будет расти задолженность, штрафы, и в итоге банк заберет квартиру у вас обоих. Это худший вариант для всех.
— А если я просто откажусь от своей доли в его пользу?
Юрист посмотрела на меня с легким удивлением.
— Технически — да. Но это крайне неразумно с финансовой точки зрения. Это ваши годы труда, ваши деньги. Вы уверены?
Нет, я не была уверена. Я вышла из ее кабинета с ощущнием, что попала в капкан. Выходы были, но каждый из них вел через болото унижений, долгих судов и новых потерь.
Я вернулась к Кате в состоянии полной прострации. Все мои порывы к свободе упирались в сухие параграфы и цифры в банковской выписке. Я сидела на ее кухне, крутила в руках пустой стакан и чувствовала, как стены будущего смыкаются вокруг меня.
— Значит, война на истощение, — резюмировала Катя, выслушав меня. — Он знает, что тебе некуда идти и что ты не захочешь ввязываться в суды. Он надеется, что ты сдашься. Или просто сойдешь с дистанции, отказавшись от всего.
— Он не один надеется, — мрачно ответила я. — Его мама эту надежду подпитывает.
В этот момент в квартире раздался звонок домофона. Катя нахмурилась, подошла к панели.
— Кто?
— Катя, это к тебе? Мужчина какой-то… Пожилой. Говорит, по важному делу. Назвал тебя по имени.
Катя пожала плечами, нажала кнопку открытия подъездной двери.
— Кто бы это? — пробормотала она.
Через пару минут в дверь постучали. Катя открыла. На пороге стоял незнакомый мужчина лет шестидесяти пяти. Высокий, сутулый, в скромном, но добротном пальто и с шапкой в руках. Его лицо было изрезано морщинами, но в глазах светился острый, живой ум. Он смотрел мимо Кати, прямо на меня, сидевшую за кухонным столом.
— Лидия? — спросил он тихим, хрипловатым голосом.
— Да, — я машинально встала. — А вы кто?
Он вошел, не спеша закрыл за собой дверь.
— Меня зовут Виктор Сергеевич. Я… отец Сергея.
В воздухе повисла гробовая тишина. Катя замерла с широко раскрытыми глазами. У меня в голове что-то щелкнуло, но не сложилось в картинку.
— Отец?.. Но Сергей… Он говорил, что вы… что вы умерли, когда он был ребенком.
Виктор Сергеевич горько усмехнулся, и в этой усмешке была целая бездна усталости и боли.
— Для него я, наверное, и правда умер. — Он сделал паузу, глядя куда-то в пространство. — Можно присесть? Я ненадолго.
Мы молча кивнули. Он разделался, аккуратно повесил пальто на спинку стула и сел напротив меня. Его движения были медленными, обдуманными.
— Катя, я знаю, ты меня не помнишь, ты была совсем маленькой, — он повернулся к моей подруге. — Я дружил с твоими родителями. До всего.
— До чего? — спросила я, не в силах сдержаться.
— До того, как я сбежал из собственной жизни, — откровенно сказал он. — Я узнал от старых знакомых, что ты здесь, у Кати. Что ты ушла от Сергея. И я… я почувствовал, что должен прийти. Чтобы рассказать тебе одну историю. Потому что, боюсь, ты повторяешь мой путь. Только ты — женщина, и тебе еще тяжелее.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Мы не перебивали. Воздух был густым от предчувствия.
— Тамара… она не всегда была такой. Или всегда, но я долго не понимал. Мы поженились молодыми. Она была сильной, решительной. Мне это нравилось. Я был мягче. Потом родился Сережа. И для нее мир сузился до него. До нас троих, но в центре был он. Сначала это выглядело как забота. Потом — как контроль. Потом — как владение. У меня не могло быть своих увлечений, своих друзей, своего мнения, если оно расходилось с ее. Все было подчинено одной цели — благополучию нашей «ячейки», как она говорила. Но благополучие определяла только она.
Он замолчал, сглатывая ком в горле.
— Я пытался сопротивляться. Но каждый раз это заканчивалось скандалами, ледяным молчанием, болезнями Сережи, который реагировал на напряжение в доме. Она мастерски создавала ощущение, что я — разрушитель. Что я своими попытками что-то изменить гублю семью. И я… я сдавался. Чтобы был мир. Ради сына.
Я слушала, и мурашки бежали по коже. Я узнавала эту тактику. Легкое головокружение, будто я смотрю в кривое зеркало, отражающее прошлое.
— А потом, когда Сереже было около десяти, я встретил другую женщину. Не для романа. Нет. Она просто увидела во мне человека, а не функцию «мужа и отца». Позвала на выставку, просто как коллега. Я сказал Тамаре, что у меня сверхурочная работа. Она проверила. Узнала. И тогда начался ад.
Он опустил голову, разглядывая свои крупные, жилистые руки.
— Она не кричала. Она сказала мне спокойно: «Уходи. И никогда не пытайся увидеть сына. Ты ему не отец. Ты — грязь, которая чуть не развалила семью. Если ты попробуешь связаться с ним, я докажу в суде, что ты моральный урод, и тебя лишат родительских прав. А еще я расскажу ему, какой ты подлец. Ты хочешь, чтобы твой сын тебя презирал?» — Виктор Сергеевич поднял на меня влажные глаза. — Я испугался. Не за себя. За него. Я представил, как он смотрит на меня с ненавистью. И… я ушел. Просто взял вещи и ушел. Подавал на развод через ее адвоката, по ее правилам. А потом, через пару месяцев, попытался позвонить, узнать, как Сережа. Мне сказали, что он болеет, что мой звонок ухудшил его состояние. А потом общие знакомые передали, что Тамара сказала сыну, что я погиб в командировке. Что так будет лучше для его психики. Что отец-герой — это лучше, чем отец-предатель. Я пытался бороться… Но как бороться с человеком, который не играет по твоим правилам? Который для достижения цели не остановится ни перед чем? Я сломался. Уехал в другой город. Женился снова. Живу. Но каждый день думаю о сыне. О том, кем он стал.
Он посмотрел на меня прямо.
— А стал он, как я вижу, моей копией. Мягким. Уступчивым. Ищущим путь наименьшего сопротивления. И она теперь владеет им полностью. А ты… ты стала угрозой ее владению. Ты — та самая «другая женщина», та самая «внешняя сила», которая может увести ее собственность. Мой уход укрепил ее в мысли, что она все сделала правильно. Что только тотальный контроль удерживает семью. И теперь она применит всю свою силу, чтобы либо сломать тебя, либо изгнать. Как изгнала меня.
В комнате стояла тишина, которую не нарушал даже шум улицы. Катя первая выдохнула:
— Боже мой… Это же…
— Это правда, — тихо закончил я. Все кусочки пазла с ужасающей ясностью сложились в целое. Ее взгляды. Ее фразы: «Это дом моего сына». Ее попытка сразу найти мне квартиру. Это была не бытовая ревность. Это была стратегия. Опытная, безжалостная.
— Зачем… зачем вы мне это рассказываете? — спросила я, и голос мой звучал чужим.
— Чтобы ты понимала, с чем имеешь дело. Это не свекровь-стерва. Это человек с глубоко искалеченной душой, который калечит всех вокруг. Сергей — не предатель. Он — первая и самая главная жертва. Он с детства научен, что любовь — это тотальное подчинение и чувство вины. И если ты хочешь его спасти… но тебя никто не осудит, если ты захочешь спасти только себя. Мне не удалось ни того, ни другого. Я сбежал. И всю жизнь несу этот груз.
Он тяжело поднялся.
— Я не прошу ничего. Не пытаюсь влезть в вашу жизнь. Просто… теперь ты знаешь. Дальше — твой выбор.
Он надел пальто, кивнул нам обоим и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Я сидела, обхватив голову руками. Вся картина мира перевернулась. Мой конфликт, моя боль, мое ощущение предательства — все это было лишь маленьким витком огромной, многолетней трагедии. Сергей не выбирал между мной и матерью. Он был пленником, даже не понимающим, что сидит в клетке. А его мать… ее нельзя было назвать злом в чистом виде. Она была монстром, но монстром, созданным своей же болью и страхом одиночества. И это делало ее только страшнее.
— Лид… — Катя осторожно тронула мое плечо. — Ты как?
Я подняла на нее глаза. Слез не было. Было какое-то оцепенение.
— Я не знаю. Я… я не знаю, что теперь делать с этим знанием. Раньше я злилась на него. Считала слабаком. А теперь… теперь я просто жалко его. Бесконечно жалко. И страшно. Потому что если он не захочет вырваться… то я ничего не смогу сделать. Ничего.
И впервые за все время не было в этих словах злости. Была холодная, всепонимающая жалость. И осознание того, что моя война — не с мужем и не со свекровью. Моя война — за свое право на жизнь. А его путь — его выбор. И, возможно, ему суждено повторить путь отца. Стать призраком в чужой жизни. Эта мысль была самой невыносимой из всех.
Знание, обрушившееся на меня, не принесло облегчения. Оно легло тяжелым, мокрым камнем на дно души. Я не могла есть, не могла спать. Я снова смотрела в потолок, но теперь перед глазами стояли не переставленная мебель и его раздраженное лицо, а картина из прошлого: маленький Сергей, которому говорят, что отец погиб. И мальчик, которому запрещено горевать о живом человеке, потому что его чувствами управляют как куклами.
Я рассказала все Кате. Мы сидели на кухне допоздна, и я повторяла, как заклинание:
— Он жертва. Он с детства жертва. Он даже не понимает, что его воля, его выбор — это иллюзия. Она все за него решила. Даже мое изгнание.
— И что ты будешь делать с этим? — спросила Катя практично. — Жалеть его? Вернешься из жалости?
— Нет, — ответила я быстро, потому что это был единственный четкий ответ. — Жалость — плохой фундамент. Я не вернусь в этот ад. Но… но я не могу просто взять и вычеркнуть его из жизни, как поступил его отец. Не могу стать еще одним человеком, который его бросил.
Во мне зрело странное, тихое решение. Я должна поговорить с ним. Не как жена, требующая справедливости, и не как жертва, выставляющая счет. А как человек, который вдруг увидел всю картину целиком. Дать ему знание. А дальше… его выбор.
Но жизнь, как всегда, опередила мои планы. Мне позвонила соседка снизу, Надежда Федоровна, добрая, но чрезвычайно любопытная женщина.
— Лидочка, родная, ты прости, что беспокою. У вас там, на третьем, потоп. Ко мне на кухню течет. Я звонила Сергею, он не берет трубку. Может, ты сходишь, посмотришь? Ключ-то у тебя есть?
Ледяная рука сжала сердце. Потоп. Она одна. Или он. Неважно. Это была моя квартира тоже, и проблемы с соседями — общие. Я не могла отказать.
По дороге я пыталась дозвониться Сергею. Безуспешно. Я въехала во двор и увидела нашу машину на месте. Значит, кто-то дома.
Я поднялась на третий этаж. Из-под двери действительно сочилась узкая струйка воды, уже почти превратившаяся в лед на холодной лестничной площадке. Я вставила ключ, открыла.
Первое, что ударило в нос, — запах сырости и горелой проводки. В прихожей стояла лужа. Из кухни доносился громкий, истеричный женский голос и глухой басок Сергея.
— Я же тебе говорила, Сереженька, что этот смеситель текущий! Говорила! Надо было сразу вызвать сантехника! А ты все откладывал! Теперь полная катастрофа! Все соседи затопим! Что люди подумают! У меня же сердце!
Я сняла ботинки и прошлепала по мокрому полу в кухню. Картина была сюрреалистичной. Посередине комнаты, в воде, стоял Сергей, согнувшись под раковиной, откуда била тонкая, но упрямая струя. Он пытался намотать на что-то тряпку, весь мокрый, с лицом, перекошенным от напряжения. На сухом островке у стола, засунув ноги на стул, сидела Тамара Ивановна. Она была бледной, одна рука лежала на груди, в другой она сжимала пузырек с валерьянкой. Она не помогала. Она комментировала.
— Мама, я не могу найти вентиль! — крикнул он, и в его голосе была паника настоящего ребенка.
— А я где? Я тебе все должна знать? Ты мужчина или кто? Ой, голова… Лидочка?!
Она заметила меня первой. Ее глаза, секунду назад страдальчески прищуренные, широко раскрылись. В них мелькнуло нечто острое, похожее на торжество. «Вот, приползла», — словно сказал этот взгляд.
Сергей резко выпрямился, ударившись головой о мойку. Он посмотрел на меня, и в его мокром, испуганном лице было столько беспомощности, что мое сердце, вопреки всему, сжалось.
— Лида… Помоги… Я не могу перекрыть…
Я, не говоря ни слова, отодвинула его, сунула руку под раковину, в знакомую темноту, нащупала холодный вентиль на трубе с холодной водой. Перекрыла. Фонтанчик иссяк.
— Горячую тоже, — сказала я ему спокойно. Он кивнул, полез сам, нашел. Тишина, наступившая после прекращения журчания, была оглушительной.
— Вот видишь, — сказала свекровь, обращаясь к сыну, но глядя на меня. — Пришла Лидочка и все сделала. А ты, мужчина, даже вентиль найти не можешь. Кому ты такой нужен?
Он стоял по колено в воде, сгорбленный, и смотрел на пол. Капля падала с его волос. Он был уничтожен. И не аварией. А ее словами.
Во мне что-то перевернулось. Это была не просто бытовая стычка. Это был ритуал унижения. И я, сама того не желая, стала в нем соучастником, продемонстрировав его некомпетентность.
— Сергей, — сказала я тихо. — Иди переоденься. Позвони аварийной службе и страховой. Документы в синей папке, в верхнем ящике моего стола. Ты знаешь.
Он кивнул, не глядя, и выбрел из кухни, оставляя мокрые следы.
Я повернулась к его матери. Она уже убрала ноги со стула и смотрела на меня с холодной, изучающей улыбкой.
— Спасибо, Лидочка. Выручила. Настоящая хозяйка. Жаль, что не в своем доме.
Это был выпад. Чистой воды. Но сегодня он не сработал.
— Тамара Ивановна, — начала я, и голос мой звучал ровно, без дрожи. — Мы должны поговорить. Начистоту.
— О чем? — она притворно удивилась. — Тебе спасибо сказали. Зачем портить хорошее?
— О том, что вы убили в своем сыне мужчину, — сказала я прямо, глядя ей в глаза.
Она аж подпрыгнула на стуле, как будто ее ударили током. Сладкая маска сползла с ее лица, обнажив жесткие, злые черты.
— Что ты себе позволяешь?! Как ты смеешь! Я отдала ему всю жизнь!
— Вы отобрали у него жизнь! — повысила я голос впервые, и он прозвучал громко в тихой, залитой водой кухне. — Вы вырастили его удобным. Послушным. Неспособным принять решение. Чтобы он никогда не смог вас оставить. Как вы оставили его отца без выбора.
Ее лицо побелело, будто из него выкачали всю кровь. Глаза стали круглыми, стеклянными.
— Что… что ты несешь? Кто тебе…
— Мне рассказал Виктор Сергеевич, — прервала я ее. — Он жив. И он рассказал мне, как вы выгнали его, пригрозив отнять сына и внушить тому ненависть к отцу. Как вы солгали, что он умер. Вы не просто свекровь, которая ревнует. Вы тюремщик. А Сергей — ваш пожизненный узник.
Она тяжело дышала, одна рука снова полезла к сердцу, но теперь это не выглядело игрой.
— Он… он тебе наговорил… Он подлец, он бросил нас…
— Он сбежал! — крикнула я. — От вас! От вашего контроля! От вашей удушающей «любви», которая на самом деле является желанием владеть! И теперь вы проделываете то же самое со мной! Вы хотите, чтобы я сбежала, как он. Чтобы доказать себе и Сергею, что все, кто не подчиняются вам, — предатели! Чтобы он навеки остался один с вами в этой сырой, затопленной крепости!
В дверном проеме застыл Сергей. Он стоял в сухих штанах и футболке, бледный, с телефоном в руке. Он все слышал. Его глаза метались от меня к матери, которая уже не притворялась, а сидела, сжавшись в комок злобы и страха, и обратно ко мне.
— Лида… мама… что вы… — его голос сорвался.
— Спроси ее, Сергей! — обернулась я к нему. — Спроси у своей матери, правда ли, что твой отец жив. Правда ли, что она выгнала его, пригрозив навсегда отнять у тебя, если он попробует с тобой общаться. Спроси!
Он смотрел на мать. Она молчала. Молчала, и это молчание было страшнее всякого признания. Оно было подтверждением.
— Мама? — он сделал шаг к ней, и в этом шаге была не злость, а какая-то детская, обманутая надежда. — Это… правда?
— Все… все было не так… — прошипела она, не глядя на него. — Он хотел разрушить нашу семью… Я тебя спасала…
— Ложь! — выдохнул он с такой силой, что я вздрогнула. Это был не его голос. Это был крик из самой глубины, где годами копилась невысказанная правда. — Ты врала мне! Врала все мои жизнь! Ты сказала, что он погиб! Что он герой! А он… он просто жил где-то! И думал обо мне!
Он схватился за косяк двери, будто его качало. Все его тело дрожало.
— И теперь… теперь ты и Лиду… ты хочешь, чтобы мы стали такими же? Чтобы я ее потерял, как потерял отца? Чтобы я остался один? Навеки один с тобой?
В его вопросе звучало прозрение. Горькое, запоздалое, но прозрение.
Тамара Ивановна подняла на него глаза. И в этих глазах не было уже ни слабости, ни манипуляции. Была холодная, отчаянная ярость загнанного в угол зверя.
— Да! — прохрипела она. — Да! Ты мой! Только мой! Я для тебя всю жизнь положила! А она… она пришла и все забрала! Твое внимание, твою зарплату, твои мысли! Этот дом должен быть нашим! Нашим вдвоем!
Это было признание. Голое, уродливое, страшное. Сергей отшатнулся от нее, будто от огня.
Вода на полу медленно стекала в соседнюю комнату. В квартире стояла ледяная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием трех людей, чьи жизни только что переломились надвое.
Я посмотрела на Сергея. На его лицо, с которого наконец спала маска запутавшегося мальчика. Там теперь была боль. Чистая, взрослая, недетская боль обманутого человека.
— Я не знаю, что делать, — тихо сказал он, глядя в пространство между нами. — Я ничего не знаю.
И в этой фразе не было манипуляции. Это была правда. Правда человека, у которого только что украли прошлое и рухнуло настоящее.
— Тебе нужно поговорить с отцом, — так же тихо сказала я. — А мне… мне нужно уйти. Из этой воды. Из этой лжи.
Я повернулась и пошла к выходу, стараясь не скользить по мокрому полу. На этот раз он не бросился за мной. Он стоял, как вкопанный, глядя в спину своей матери, которая, ссутулившись, смотрела в стену. Война была окончена. Поле боя осталось за ней. Но победа, как я теперь понимала, была для нее хуже поражения. Она оставалась одна с тем, кого превратила в тень. И он, наконец, это увидел.
Я вышла на лестницу, закрыла дверь и прислонилась к холодной стене. Внутри не было торжества. Была усталость. И странное, щемящее чувство жалости к ним обоим. Но я знала, что сделала единственное, что могла. Я вскрыла гнойник. А лечить его или нет — теперь был выбор Сергея. Мой же путь лежал в другую сторону. В сторону тишины и сухого пола.
Дни после потопа слились в одно серое пятно. Я словно провалилась в апатию, глубокую и липкую, из которой не было сил выбраться. Я лежала на диване у Кати и могла часами смотреть в одну точку на потолке, где от сырости проступило желтоватое пятно, похожее на контур острова.
Внутри была пустота. Не злость, не боль, не жалость — ничего. Как будто все эмоции сгорели дотла в той мокрой кухне, в том ледяном взгляде свекрови и в потерянных глазах Сергея. Я сделала то, что считала нужным — вывернула наружу всю гнилую правду. А теперь наблюдала за последствиями из своего безвоздушного пространства, как наблюдала бы за бурей за стеклом.
Катя, видя мое состояние, перестала задавать вопросы. Она просто приносила еду, ставила передо мной и уходила на работу. Иногда вечером садилась рядом и гладила меня по голове, как больного ребенка. Я не плакала. Слез не было. В горле стоял ком, но он был сухим и колючим.
Через неделю мой телефон, лежавший все это время в беззвучном режиме, наконец привлек мое внимание не звонком, а коротким, деликатным стуком — сигналом о новом сообщении. Я лениво протянула руку, ожидая очередной рассылки или уведомления от банка.
Сообщение было от Сергея. Короткое, без знаков препинания, будто набранное на одном дыхании.
«Я встретился с отцом»
Четыре слова. Я перечитала их несколько раз. В пустоте внутри что-то дрогнуло, будто камень упал в стоячее болото, и пошли медленные, тяжелые круги.
Я не ответила. Что я могла сказать? «Поздравляю»? «Как прошло»? Это был его путь. Его история. Я была лишь катализатором, спусковым крючком. Теперь мне нужно было выбираться из собственной трясины.
На следующий день я впервые за много дней приняла душ. Горячая вода обожгла кожу, но не смыла ощущения онемения. Я надела чистую одежду, выпила кофе и села за стол с блокнотом и ручкой. Нужно было думать о практическом. О жизни. О будущем, которого я не видела.
Я выписала столбики: «Доходы», «Расходы», «Активы», «Обязательства». В колонке активов светилась одна строчка: «Половина квартиры в ипотеке». В обязательствах — «Половина ипотечного платежа», «Аренда?», «Проживание». Цифры не сходились. Если платить ипотеку, на съемную комнату в нашем городе не хватало. Если не платить — штрафы, долг, испорченная история.
Тупик. Снова тупик. Я отшвырнула ручку, и она покатилась по полу. Камень на шее. Он тянул меня ко дну.
Вечером того же дня в дверь позвонили. Катя была дома, она открыла. На пороге снова стоял Виктор Сергеевич. Он выглядел еще более усталым, но в его глазах был какой-то новый, сложный отсвет — смесь печали и обретенного покоя.
— Лидия, — кивнул он мне. — Можно на минуту?
Я пригласила его на кухню. Катя тактично удалилась в комнату. Мы сидели за столом, и между нами висело неловкое молчание.
— Он приходил, — наконец сказал Виктор Сергеевич. — Сергей. Вчера.
— Я знаю, он писал.
— Я не буду вдаваться в подробности. Это тяжело. И для него, и для меня. Сказать, что мы нашли общий язык… нет. Слишком много лет, слишком много лжи между нами. Но мы разговаривали. Два часа. Он задавал вопросы. Я отвечал. Правдиво.
Он помолчал, перебирая край скатерти.
— Он сказал, что вы рассказали ему все. На той кухне. Что вы стояли и не отворачивались. Спасибо вам за это. Хотя, наверное, это странное спасибо.
— Мне не нужно благодарности, — тихо ответила я. — Я сделала это не для него. И не для вас. Я сделала, потому что не могла больше молчать. Потому что иначе я становилась соучастницей этой лжи.
— Я понимаю. — Он глубоко вздохнул. — После встречи… я почувствовал, что должен увидеть вас. Не только чтобы передать спасибо. Чтобы сказать… будьте осторожны. Он сейчас в очень опасном состоянии. Вся картина мира у него рухнула. Мать, которую он считал святой, оказалась тюремщиком. Отец, которого он считал мертвым героем, жив и оказался… просто сломленным человеком. А жена… вы ушли. Он остался один посреди обломков. И когда человек так теряет почву под ногами… он может сделать что угодно. Или не сделать ничего, что еще хуже.
— Что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила я, и в голосе прозвучала усталая беспомощность. — Вернулась? Стала его костылем? Его психологом? Я едва сама держусь.
— Нет! — он резко качнул головой. — Ни в коем случае. Вы не должны возвращаться. Это будет новая ловушка для вас обоих. Я хочу, чтобы вы это знали. Чтобы вы были готовы. Он может прийти. Может умолять. Может злиться. Может попытаться все вернуть. Или… он может полностью сдаться и остаться с ней навсегда, потому что это единственная знакомая ему модель «любви». И в этот момент вам нужно быть сильной. Не для него. Для себя. Чтобы не позволить ни жалости, ни чувству вины, ни злости снова втянуть вас в эту воронку.
Его слова были как холодный душ. Они не принесли утешения, но принесли ясность. Да, так и будет. Борьба еще не закончилась. Она просто перешла в другую фазу.
— А что будет с вами? — спросила я.
— Со мной? — он горько усмехнулся. — Я уеду. Вернусь к своей жизни, к своей жене. Я выполнил свой долг — рассказал правду. Дальше… я не имею права лезть в его жизнь с требованиями. Я тот, кто сбежал. У меня нет морального права ничего просить. Но дверь… дверь я оставлю приоткрытой. Если он когда-нибудь захочет… он будет знать, где меня найти.
Он встал, поправил пальто.
— Я больше не буду вас беспокоить, Лидия. Желаю вам… найти свой путь. И выйти сухой из этой воды. Вам это удается лучше, чем нам, мужчинам в этой истории.
Он ушел. Я осталась сидеть за столом, глядя на пустой блокнот с колонками цифр. Его визит не дал ответов. Но он расставил вехи. Обозначил поле битвы. Моя битва была не за Сергея. Моя битва была за то, чтобы не утонуть в последствиях его войны.
Поздно вечером, когда Катя уже спала, я взяла телефон. Написала короткое сообщение. Не Сергею. Маме. С которой почти не общалась все эти недели, боясь ее волнения и вопросов.
«Мама, все в порядке. Сложное время. Но я справляюсь. Целую».
Ответ пришел почти мгновенно, будто она ждала.
«Доченька, я здесь. Всегда. Приезжай, когда захочешь. Суп сварим».
Просто. Без допросов. Без оценок. Просто «я здесь». Эти три слова сделали то, чего не смогли сделать ни жесткие разговоры, ни шоковые откровения. Они растопили лед внутри. Из глаз наконец потекли горячие, соленые слезы. Тихие, без рыданий. Они текли и текли, смывая онемение, апатию, ощущение полной бесприютности.
Я плакала не о разрушенном браке. Не о предательстве. Не о потерянном доме. Я плакала о том мальчике, которого так и не пожалели. О том мужчине, который так и не научился быть взрослым. И о себе — выброшенной, уставшей, но живой. Всепоглощающая жалость ко всем нам, запутавшимся в паутине одной несчастной женщины, наконец нашла выход.
Когда слезы закончились, я умылась ледяной водой. Глядя на свое опухшее, но странно очистившееся лицо в зеркале, я поняла. Дальше будет трудно. Будут разговоры с юристами, возможно, суды, финансовые сложности, одиночество. Но я больше не в ловушке. Ловушка — это незнание. А я знала. Знала всю подноготную. И это знание, горькое и тяжелое, было моим оружием и моей броней.
Я вернулась в комнату, села на край дивана и накрылась пледом. За окном была темнота. Январская, глубокая, беспросветная. Но где-то в этой темноте, я знала, уже таял снег. Незаметно, по капле, готовя путь для чего-то нового. Мне оставалось только дождаться. И не сломаться.