На кухне пахло корицей и печеными яблоками — запах, который обещал уют. Я резала фрукты, стараясь не смотреть на часы, но время утекало. Свекровь, Тамара Ивановна, заглянула в проем:
— Лен, ты долго? Гости уже за столом.
За окном хлопнула дверца машины — приехали дядя Витя с тётей Галей. Вскоре кухня наполнилась гулом голосов. Андрей, мой муж, мягко тронул меня за плечо:
— Идём. Пирог подождёт.
Всё было как всегда: звон посуды, смех, беседка, залитая солнцем. Тётя Галя разливала рубиновый компот, дядя Витя травил байки про соседей. Я села с краю, стараясь стать невидимкой.
Разговор привычно скатился к перемыванию костей. Кто купил, кто потерял, кто с чем остался. И вдруг всплыло имя Светы Караваевой.
— А помните Светку? Высокая такая, черненькая, за Максимом замужем?
Внутри у меня всё сжалось.
— Ну да, — подхватила тётя Галя, отправляя в рот ложку оливье. — Семь лет живут, а люлька пустая. Странно это.
— Может, для себя живут? — лениво предположил дядя Витя.
— Ой, какое там «для себя»! — отмахнулась тётка. — Видела я, как она на чужих детей смотрит. Аж глаза горят. Просто бракованная.
— Лечатся, поди, — вставила золовка Ира, не отрываясь от телефона.
— А толку? — вздохнула свекровь. — Если Бог не даёт, значит, не судьба. Зачем природу мучить?
— Взяли бы из детдома, — буркнул брат.
— Ага, с дурной наследственностью? — скривилась тётя Галя. — Вырастет — и прирежет во сне.
Я стиснула вилку так, что побелели костяшки. Мне хотелось вскочить, перевернуть этот стол, заорать им в лицо правду. Рассказать о трёх выкидышах. О стерильных больничных коридорах. О том, как Света выла в подушку, а Максим сидел рядом, посеревший от горя. О том, как я держала её холодную руку, когда больше никого не было.
— Лен, ты же с ней дружила, — голос Иры прозвучал как выстрел. — Она тебе не жаловалась?
Тишина повисла над столом. Все смотрели на меня. Андрей напрягся. В ушах зазвучал Светин шёпот: «Только никому, Лен. Умоляю. Не хочу жалости. И советов не хочу».
— Мы давно не виделись, — выдавила я, растягивая губы в фальшивой улыбке. — Извините, чайник забыла выключить.
Я сбежала. За спиной голоса звучали глухо, как из-под воды. Прислонившись к холодной стене кухни, я смотрела на свои дрожащие руки. Я могла их заткнуть. Должна была. Но промолчала.
Два месяца спустя Света перестала отвечать на звонки. Я приехала к ним, но дверь не открыли. Вечером позвонил Максим:
— Лена, не приезжай. Света никого не хочет видеть.
— Что случилось?
— Оставь её в покое. Пожалуйста.
В ноябре я поехала снова. Максим открыл, но лучше бы я этого не видела. Осунувшийся, постаревший на десять лет.
— Четвёртая попытка ЭКО, — сказал он сухо, не пуская меня за порог. — Кредиты, проданная машина... Она так надеялась. И снова ничего. Она сломалась, Лен.
— Макс, я просто... У меня ведь тоже нет детей, — жалко прошептала я.
Он посмотрел на меня тяжёлым, пустым взглядом:
— Но у тебя будут. Рано или поздно. А у нас — никогда.
Дверь захлопнулась. Я стояла в грязном подъезде, зная, что там, за этой дверью, умирает моя дружба. Та самая Света, с которой мы мечтали и смеялись, исчезла. А я снова промолчала и ушла.
В декабре они продали квартиру и уехали. Света исчезла из моей жизни. Я часто думала: а если бы я тогда, за столом, не смолчала? Если бы защитила её честь? Может, сплетни бы это не остановило. Но Света, возможно, узнала бы. Узнала бы, что в этом мире у неё был защитник.
Я оправдывала себя тем, что хранила её секрет. Но на самом деле я выбрала свой комфорт вместо правды.
Прошлым летом на даче снова собралась родня. Тот же стол, тот же компот, те же разговоры.
— А помнишь ту Свету? — вдруг спросила тётя Галя, словно и не прошло времени. — Бездетную?
Чашка в моей руке дрогнула.
— Слышала, развелись они, — продолжила она со знанием дела. — Максим теперь с другой. Молоденькая, лет двадцать пять. И уже с животом ходит.
— Ну вот видишь, — удовлетворенно кивнула свекровь. — Значит, в Светке гниль была. А мужик теперь счастлив.
Я аккуратно поставила чашку на блюдце. Встала.
— Ты куда? — удивилась свекровь.
— В туалет, — улыбнулась я. — Прошу прощения.
Я заперлась в ванной, села на край и закрыла лицо руками. Сквозь стену доносился смех, звон вилок и чье-то чавканье.
Я сидела и слушала.
Я снова выбрала тишину.