— Шеф, ну ты чего плетешься? Я на встречу опаздываю, там люди серьезные, не то что мы с тобой, — нервный голос с заднего сиденья ворвался в сознание Николая, перекрывая шум мотора.
Николай медленно перевел взгляд в зеркало заднего вида. Молодой парень в дорогом, но плохо сидящем костюме нервно теребил запонку.
— Быстрее не получится, уважаемый, — спокойно, с той тягучей рассудительностью, которая вырабатывается за двадцать лет за баранкой, ответил Николай. — Впереди на Садовом авария. Три ряда стоят. Хотите, дворами срежу? Но там потрясет.
— Да хоть по крышам! — взвизгнул пассажир. — Мне через пятнадцать минут нужно быть на месте, иначе мне голову оторвут.
— Голову беречь надо, — философски заметил Николай, плавно выкручивая руль вправо, в узкий, заставленный мусорными баками переулок. — Без головы нынче карьеру не построишь.
Старенький желтый седан, кряхтя, перевалился через поребрик. Николай ненавидел тишину. Тишина в его понимании была не просто отсутствием звука, она была предвестником беды. Тишина означала, что двигатель заглох на морозе. Тишина наступала перед тем, как диспетчер сообщит об отсутствии заказов в «хлебное» время. Тишина повисала в салоне перед тем, как пьяный пассажир решит, что счетчик накрутил слишком много, и полезет в драку.
В его машине, ставшей ему вторым домом (а иногда казалось, что и первым), тишины не было никогда. Это была его крепость, защищенная звуковыми стенами. Бормотало радио, выплевывая бесконечные сводки о курсе валют, пробках и личной жизни поп-звезд. Хрипела рация, изрыгая шифрованные послания диспетчеров: «Двадцатый, на Таганку, клиента заберешь у "Азбуки"». Мерно постукивала подвеска, пересчитывая бесчисленные шрамы на теле городского асфальта.
Николай, грузный мужчина шестидесяти пяти лет, сам стал частью этого механического организма. Его широкое лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту местности, которую он знал наизусть. Тяжелые веки прикрывали глаза, цвет которых давно выцвел, став неопределенно-серым, как небо над мегаполисом. Он врос в водительское кресло, его одежда пропиталась запахом дешевого бензина, табачного дыма и сладковатым, химическим ароматом «Елочки», болтающейся на зеркале заднего вида и гипнотизирующей своим маятниковым движением.
Его руки. Когда-то эти руки были другими. Жилистыми, темными от ветра и крови, привыкшими вязать узлы на морозе и свежевать добычу. Теперь они стали мягче, бледнее и уверенно сжимали только гладкий, теплый пластик руля.
Николай считал себя горожанином. Абсолютным, стопроцентным, рафинированным продуктом урбанизации. Он любил горячую воду из крана, центральное отопление и круглосуточные супермаркеты. О своем прошлом он старался не думать. Оно казалось ему чужим сном, черно-белым документальным фильмом о жизни дикарей, который крутили в его далеком детстве и пленка которого давно рассохлась и рассыпалась в пыль.
— Вот здесь тормозни, у стекляшки! — выкрикнул парень, прерывая размышления таксиста.
Николай кивнул, плавно прижимаясь к обочине, едва не задев бампером высокий бордюр.
— С вас триста семьдесят, с учетом объезда.
Парень швырнул на сиденье две смятые двухсотки.
— Сдачи не надо. Ты спас меня, отец!
Хлопнула дверь, и в теплый, прокуренный мирок салона ворвался влажный, холодный, загазованный воздух осеннего мегаполиса. Николай тяжело вздохнул, потирая виски. Снова эта боль. Тупая, ноющая, словно кто-то сверлил череп изнутри маленьким сверлом. Врачи в районной поликлинике разводили руками: «Возраст, батенька, сосуды, гипертония. Меньше нервничайте, больше гуляйте». Но где гулять таксисту? Его прогулки — это бесконечная лента разметки.
Он потянулся к термосу, чтобы глотнуть остывшего чая, когда резкий звонок телефона разрезал пространство салона, заглушив хриплый шансон. Николай вздрогнул. Номер на экране был незнакомым, длинным, странным. Но первые цифры — код региона — заставили его сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле.
8-818…
Это был код Севера. Того самого края, который он вычеркнул из памяти, закрасил черной краской забвения сорок лет назад.
Палец завис над зеленой кнопкой. Отвечать не хотелось. Интуиция, то самое звериное чувство, которое он так старательно глушил в себе годами, вопила: «Не бери! Это конец твоей спокойной жизни!»
— Слушаю, — буркнул он, все же нажав на кнопку. Голос прозвучал чужим, хриплым.
— Николай Григорьевич? — голос в трубке был сухим, казенным, но с тем специфическим, едва уловимым оттенком профессионального сочувствия, которое вырабатывается у людей, чья работа — сообщать дурные вести. — Это Иван Петрович, глава поселковой администрации. Беспокоят по поводу вашего отца, Григория.
Николай замер. Рука сжала руль так, что побелели костяшки. Отец. Слово упало в его сознание тяжелым камнем, подняв со дна муть старых обид и страхов. Он не говорил с отцом двадцать лет. Не писал писем. Даже открыток на Новый год не посылал.
— Что с ним? — спросил он, глядя, как дворники размазывают грязную жижу по лобовому стеклу.
— Умер, Николай Григорьевич. Три дня назад. Охотники нашли его в чуме, на дальней летней стоянке. Спокойно ушел, во сне. Видно, сердце остановилось. Возраст почтенный был.
Тишина в трубке показалась Николаю оглушительной. Он ждал, что почувствует горе, слезы, боль утраты. Но внутри была пустота. Серая, пыльная пустота. Перед глазами не возникло образа отца — только размытое пятно. Он помнил его смутно: сурового, вечно пахнущего дымом костра, сырыми шкурами и прогорклым жиром. Отца звали шаманом. В советское время это слово произносили шепотом, с опаской, а в девяностые — с насмешкой, как синоним шарлатана. Николай стыдился этого в юности. Стыдился своих раскосых глаз, своего акцента, запаха своего дома. Он сбежал в интернат, потом в институт, в армию, на завод, в такси… Он бежал всю жизнь, лишь бы не быть «сыном шамана».
— Алло, Николай Григорьевич? Вы слышите? — голос в трубке стал настойчивее. — Надо бы приехать. Похоронить по-людски. Мы тело вертолетом в поселок перебросили, в леднике пока держим, но электричества мало, сами понимаете. Да и хозяйство там… Олени. Стадо большое.
— Олени… — эхом повторил Николай.
— Да, олени. Егор, помощник отца вашего, присматривает пока, но он сам еле ходит. Старик совсем плох. Решать надо, Николай Григорьевич. Наследство ваше.
Наследство. Сотни голов скота посреди ледяной пустыни. Что ему с ними делать? В квартиру на восьмой этаж забрать?
— Я приеду, — сказал он наконец, удивляясь собственной решимости. Слова вылетели сами собой. — Завтра билет возьму. Ждите.
Он сбросил вызов и откинулся на подголовник. За окном шумел город, сигналили машины, спешили люди, но Николай вдруг почувствовал себя бесконечно одиноким в этой суете. Север позвал его. И он не смог отказать.
Дорога заняла двое суток и вытрясла из Николая всю городскую спесь, весь налет цивилизации. Сначала был комфортабельный лайнер до областного центра, где еще ловил интернет и можно было выпить эспрессо. Потом — дребезжащий, пахнущий керосином Ан-24, который болтало в воздушных ямах так, что пассажиры зеленели. Затем — вертолет Ми-8, набитый ящиками с продовольствием, почтой и молчаливыми вахтовиками. И, наконец, старый вездеход, гусеничный монстр, перемалывающий снег и грязь.
Когда Николай вылез из кабины вездехода посреди заснеженной равнины, ветер ударил его в лицо, как старый, давно забытый противник. Жесткий, колючий удар, от которого перехватило дыхание.
Здесь, в тундре, весна только начиналась, хотя в городе уже отцветала сирень и женщины ходили в легких платьях. Снег лежал плотным, слежавшимся настом, твердым, как бетон, но на проталинах уже чернела влажная, жадная до солнца земля. Небо было низким, серым, давящим на плечи.
Поселок, состоящий из двух десятков покосившихся деревянных домов и ржавых жилых вагончиков, казался крошечным грязным пятнышком на ослепительно белой скатерти мира. Здесь не было ни рекламных щитов, ни пробок, ни шума. Только свист ветра в проводах и лай собак.
Николая встретил тот самый Иван Петрович, глава администрации. Мужик деловой, суетливый, в потертом пуховике и ондатровой шапке. Он крепко пожал руку Николая, заглядывая в глаза с оценивающим прищуром.
— Соболезную, Николай. Добрался все-таки. Ну, пойдем в контору, чаем отогреем. Ты сам понимаешь, время не ждет.
В конторе было накурено и жарко от раскаленной буржуйки. На стенах висели старые карты района и график завоза продуктов.
— Тело мы подготовили, — говорил Иван Петрович, наливая крепкий, почти черный чай в железную кружку. — Завтра похороним. Место на кладбище есть, рядом с матерью твоей. А вот со стадом… Отец твой держал его в тридцати километрах отсюда, в урочище Волчий Клык. Там сейчас Егор. Но Егор, я тебе говорил, уже не работник. Глаза не видят, ноги не носят. Олени разбредаются. Волки шалят.
Николай поежился, застегивая молнию своей городской куртки под самое горло. Здесь, в тепле, его все еще бил озноб.
— Что тут решать, Иван Петрович. — Николай потер замерзшие руки. — Похороним отца по-человечески. А оленей… Куда мне их? Я в городе живу. У меня ипотека у племянника, радикулит и машина в кредит. Я пастухом не стану. Продать надо. Всех и сразу.
Иван Петрович кивнул, словно ожидал именно этого ответа. Он даже не пытался скрыть облегчения.
— Дело хозяйское. И разумное. Олени нынче в цене. Мясокомбинат из райцентра давно интересовался. У твоего отца стадо, говорят, уникальное. Крупные звери, здоровые. Он их как-то по-особому берег, комбикормами не кормил, прививки только самые необходимые. Экологически чистое, «премиум класс», как сейчас модно говорить. За такое мясо хорошие деньги дадут.
— Вот и отлично, — Николай почувствовал, как камень падает с души. Все складывалось проще, чем он думал. — Свяжись с ними. Пусть пригоняют рефрижераторы. Я хочу все закончить за три дня и улететь. У меня смена в воскресенье.
Похороны прошли странно, как в тумане. Николай стоял у разрытой могилы на продуваемом всеми ветрами поселковом кладбище, слушал завывания ветра и чувствовал себя самозванцем, актером, который забыл роль. Местные старики, пришедшие проводить Григория, смотрели на него с любопытством и легким, но ощутимым осуждением. Их выцветшие глаза словно сканировали его душу. Он не знал, как правильно стоять, что говорить, нужно ли бросать землю или что-то еще. Он забыл язык. Он забыл обычаи. Он был чужим.
— Отец твой сильный человек был, — прошамкал беззубым ртом старик в малице, сосед отца, когда могилу зарыли. — Он землю слышал. Говорил, земля болеет, лечить надо. А ты, Коля, слышишь землю?
Николай раздраженно дернул плечом.
— Я слышу, что у меня глушитель стучит и кредит капает, — огрызнулся он, чувствуя стыд за свою грубость, но не в силах сдержаться. — Земля молчит, дед. Это просто мерзлая грязь.
Он развернулся и ушел в отведенную ему комнату в общежитии, чувствуя спиной тяжелые взгляды. Ему хотелось напиться, чтобы заглушить голос совести, но водки не было, а идти в магазин было стыдно.
Через два дня, как и обещали, приехали закупщики. Два крепких, бритоголовых парня, Сергей и Алексей, на мощных полноприводных «Уралах» с рефрижераторными будками. С ними был ветеринар, уставший мужчина с чемоданчиком. От парней веяло наглостью, деньгами и той городской хищностью, которую Николай хорошо знал по своим пассажирам.
— Ну что, отец, показывай товар! — весело крикнул Сергей, хлопая Николая по плечу так, словно они были старыми друзьями. — Говорят, тут золотое дно. Если мясо чистое, мы тебе такую цену дадим — «Ленд Крузер» купишь!
Они погрузились на снегоходы и рванули к стоянке. Тундра расстилалась вокруг бесконечным белым полотном, слепящим глаза. Николай сидел за спиной Ивана Петровича, вцепившись в поручни саней, и пытался не вылететь на ухабах.
Когда они добрались до распадка Волчий Клык, Николай впервые за сорок лет увидел настоящее большое стадо. Оно открылось внезапно, за перегибом холма. Олени, сотни голов, бродили по склону, разрывая копытами снег в поисках ягеля. Их дыхание поднималось паром в холодный, кристально чистый воздух. Это было живое, дышащее, шевелящееся море рогов и спин. Запах — резкий, мускусный, животный — ударил в ноздри, пробуждая какие-то глубинные, забытые рецепторы.
У закопченного чума их встретил Егор. Он был древним, как сама тундра. Лицо — печеное яблоко, глаза — щелочки, в которых пряталась вековая мудрость.
— Приехал, сын Григория, — проскрипел он, не протягивая руки. — Продавать приехал?
— Жить мне на что-то надо, Егор, — ответил Николай, отводя глаза. Ему было невыносимо стыдно перед этим стариком. — Ты не серчай. Я тебе денег дам, хороших денег. В поселок отвезу, в дом ветеранов устрою, там тепло, врачи…
— Мне деньги не нужны, — Егор сплюнул в снег темную слюну. — И тепло твое казенное не нужно. Я здесь умру, как Григорий. А стадо… Стадо не пойдет. Вожак не даст.
— Какой еще вожак? — вмешался Сергей, закуривая сигарету. — Дед, не мути воду. Мы сейчас технику подгоним, загоним в кораль, ветеринар проверит, и на бойню. Дело на пару часов.
— Попробуй, — равнодушно сказал Егор и ушел в чум.
— Разберемся! Давай, мужики, разворачивай цепь! — скомандовал Алексей.
Они начали окружать стадо на снегоходах, крича, сигналя и улюлюкая. Шум моторов разорвал тишину долины. Олени испуганно шарахались, сбиваясь в плотную кучу, их глаза были полны ужаса. Стадо начало движение к загону — узкому коридору из жердей, построенному еще отцом для ветеринарных осмотров.
Но тут вперед вышел Он.
Это был огромный белый олень. Николай никогда не видел таких зверей. Он был выше остальных на голову. Его шкура сияла на солнце так, что больно было смотреть, словно он был соткан из самого света и снега. Рога, ветвистые, мощные, покрытые бархатом, казались королевской короной. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, глядя прямо на ревущие машины. Он не бежал. Он не паниковал. Он ждал.
— Красавец какой! — присвистнул Алексей, останавливая снегоход. — Слышь, Серый, такого на колбасу жалко! Это ж трофейный экземпляр! Рога на стену, шкуру на ковер к камину.
— Гоните их в загон! — крикнул Николай, чувствуя нарастающее, иррациональное раздражение. Ему хотелось покончить с этим как можно скорее. Вид этого гордого зверя вызывал у него необъяснимую тревогу. — Не стойте!
Снегоходы рванули вперед. Стадо дрогнуло, готовое подчиниться панике и бежать в ловушку. Но белый олень издал трубный, резкий, вибрирующий звук, похожий на удар гонга. Он не побежал от машин. Он бросился им наперерез. Он встал между стадом и загоном, опустив рога, как средневековый рыцарь с копьем.
Остальные олени, повинуясь вожаку, мгновенно развернулись и остановились, образовав живой щит за его спиной.
— Ах ты ж, упрямая скотина! — выругался Сергей. — Ну-ка, пугани его!
Они начали кружить вокруг, газуя, поднимая тучи снежной пыли. Снегоходы ревели, как разъяренные звери. Но белый олень не отступал ни на шаг. Он поворачивал голову за машинами, его рога описывали дугу, готовясь к удару. И тут, в разрыве снежной пыли, Николай встретился с ним взглядом.
Глаза зверя были темными, бездонными, как ледяные озера в полярную ночь. В них не было страха животного. В них было что-то человеческое, древнее, осуждающее. В них читалась не мольба о пощаде, а приговор.
В этот момент голову Николая пронзила острая боль. Словно раскаленный гвоздь вбили прямо в затылок.
— Ай! — вскрикнул он, хватаясь за голову обеими руками и сгибаясь пополам.
Перед глазами поплыли цветные круги, мир качнулся. Шум моторов отдалился, превратившись в гул пчелиного роя.
— Николай Григорьевич, ты чего? — голос закупщика звучал глухо, как из-под воды.
— Голова… — прохрипел Николай, едва ворочая языком. — Этот олень… Он не дает. Он мешает.
— Так давай его уберем, делов-то, — предложил Сергей, спрыгивая со снегохода. — Если вожака свалить, стадо потеряется, запаникует и пойдет куда скажут. У меня карабин есть, «Тигр». Оптика — во!
Николай поднял мутный взгляд на оленя. Тот стоял неподвижно, словно статуя из мрамора. «Это просто зверь, — лихорадочно думал Николай, пытаясь отогнать боль. — Просто кусок мяса, который стоит между мной и моей спокойной старостью. Это мое наследство. Я имею право распоряжаться им. Я здесь хозяин».
— Дай сюда, — Николай протянул дрожащую руку.
Сергей ухмыльнулся и передал ему тяжелый, холодный карабин.
Николай вскинул оружие. Тяжесть приклада легла в плечо привычно — армейская память, въевшаяся в мышцы, никуда не делась за сорок лет. Он прижался глазом к резиновому наглазнику прицела. Мир сузился до круглого пятна. Перекрестие легло на широкую, мощную белую грудь оленя.
«Сейчас нажму, и все закончится. Продам мясо, закрою кредит, куплю новую машину, может, дачу дострою… Буду сидеть на веранде и пить чай…»
Он сделал выдох, как учили. Палец лег на спусковой крючок. Он начал плавно давить.
И тут мир в прицеле взорвался.
Вместо белой шерсти он вдруг увидел… лица. Сотни лиц. Смуглые, обветренные лица людей в меховых парках. Он увидел своих предков. Деда, прадеда… Он увидел огонь костра, взлетающие в черное небо искры, превращающиеся в звезды.
Услышал ритмичный, низкий удар бубна.
Бум. Бум. Бум.
Это было не сердце. Это был звук земли, пульс планеты, который бился прямо у него в висках.
Он увидел своего отца — молодого, сильного, с черными волосами. Отец протягивал ему, маленькому Коле, кусочек вяленого мяса у костра.
«Бери, сынок. Это сила. Это жизнь. Олень отдает нам жизнь, чтобы мы жили. Мы не хозяева, Коля. Мы хранители. Мы бережем их, они берегут нас. Круг не должен прерваться».
Видение было настолько ярким, осязаемым, что Николай задохнулся. Он почувствовал запах дыма и вкус крови на губах. Олень в прицеле смотрел на него глазами отца. Глазами совести, которую он считал умершей.
— Нет! — закричал Николай не своим голосом, срывая горло. — Нет!
Он резко дернул ствол вверх.
Выстрел прогремел, как удар грома, эхом отразившись от дальних сопок. Пуля ушла в свинцовое небо.
Белый олень даже не вздрогнул. Он медленно, с величественным спокойствием повернул голову, словно кивнул человеку. Затем он издал еще один призывный, короткий звук и сорвался с места. Но побежал он не в сторону загона, а прочь, на север, в сторону дальних, диких сопок, туда, где кончались карты.
Все стадо, сотни голов, как единый организм, рвануло за ним. Снежная лавина живых тел.
— Ты чего наделал, старый дурак?! — заорал Сергей, вырывая у него карабин. — Ушли! Миллионы ушли! Теперь ищи их свищи по всей тундре! Ты что, пьяный?!
Николай стоял, тяжело дыша, опустив руки. Головная боль отступила так же внезапно, как и появилась. Осталась только звенящая, хрустальная ясность в голове. Он смотрел вслед уходящему стаду и понимал, что только что совершил самый важный поступок в своей жизни.
— Я пойду за ними, — сказал он тихо, но твердо.
— На чем? Снегоходы там не пройдут, там камни, овраги, бурелом! — возмутился Алексей, сплевывая на снег. — Бензина у нас в обрез.
— Пешком, — отрезал Николай. Он повернулся к закупщикам. — Это мои олени. И мои деньги, как вы говорите. Я их верну. Ждите здесь или езжайте в поселок. Я вернусь.
— Ты сдохнешь там через пять километров! — крикнул ему в спину Иван Петрович. — Коля, опомнись! У тебя сердце, давление!
Но Николай уже не слушал. Он шел к чуму Егора. Что-то внутри него, что-то, проснувшееся от взгляда оленя, толкало его вперед с непреодолимой силой. Зов крови оказался громче голоса разума.
Сборы были короткими. Егор не задавал вопросов. Он молча достал из угла старые, широкие лыжи, подбитые камусом, отцовский рюкзак, пахнущий дымом, и протянул посох — гладкую, отполированную руками палку.
— Иди, — сказал старик, глядя на Николая неожиданно ясными глазами. — Он позовет. Ты услышишь. В термосе чай с травами, пей по глотку.
Первые часы были настоящим адом. Николай, привыкший сидеть в мягком кресле такси, задыхался через каждые сто метров. Пот заливал глаза, едкий и соленый. Ноги в непривычных тяжелых меховых унтах (он переобулся в чуме) налились свинцом. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки и упадет в снег. Легкие горели от морозного воздуха.
«Зачем я иду? — думал Николай, опираясь на посох и хватая ртом воздух. — Ради чего? Ради денег? Да черт с ними, с деньгами. Вернусь, скажу, что волки задрали. Улечу домой, лягу на диван…»
Но он не поворачивал. Он шел по широкой, перепаханной копытами полосе следов, уходящей к гряде сопок, которую местные называли «Зубья Дракона».
К вечеру небо затянуло низкими тучами. Ветер усилился, превратившись в поземку. Тундра, днем казавшаяся просторной и светлой, стала хищной, мрачной. Тени удлинились, превращая каждый куст карликовой березы в притаившегося зверя.
Николай остановился на привал у небольшого валуна, защищавшего от ветра. Руки дрожали так, что он с трудом отвинтил крышку термоса. Горячий травяной чай обжег горло, разлив тепло по телу.
Он закрыл глаза. И снова, как в прицеле, на него накатили воспоминания.
Ему пять лет. Отец учит его читать следы на свежем снегу.
— Смотри, Коля. Здесь прошла лиса. Она торопилась, видишь, как когти впились? Она мышкует. А здесь куропатка ночевала, вот лунка. Тундра — это книга, сынок. Кто умеет читать, тот никогда не пропадет, не будет голодным.
— А олень, папа? Что пишет олень?
— Олень пишет жизнь. Куда идет олень, там есть жизнь. Олень чувствует то, что мы не видим. Если олень уходит с пастбища, значит, земля умирает. Надо идти за ним. Нельзя спорить с оленем.
Николай открыл глаза. «Если олень уходит…»
Почему вожак увел стадо? Ведь в той низине, где был загон, было много ягеля. Там было укрытие от ветра. Там было удобно. Почему он погнал их в голые, каменистые сопки, где ноги можно переломать?
«Бешеный», — решил Николай. — «Просто бешеный зверь. Или волки его напугали».
Он встал. Ноги болели невыносимо, каждый шаг отдавался прострелом в пояснице, но он заставил себя двигаться. Он шел уже не за деньгами. Он шел за ответом.
На второй день пути пейзаж изменился. Ровная тундра сменилась каменистыми холмами. Здесь снега было меньше, он лежал грязными лоскутами между черными валунами, покрытыми рыжим и зеленым лишайником.
Николай шел медленно, входя в какой-то транс. Он потерял счет времени. Городская шелуха отлетала от него слой за слоем. Он забыл про такси, про новости по радио, про цены на бензин. В голове стало пусто и чисто. Осталось только дыхание и ритм шагов.
Вдох — шаг. Выдох — шаг. Скрип снега. Стук посоха.
К обеду он вышел к странному месту. На плоской вершине холма стояли деревянные идолы. Почерневшие от времени и дождей, перекошенные, с грубо вырезанными, полустертыми лицами. На некоторых висели выцветшие, истлевшие лоскутки ткани — подношения духов.
Николай остановился как вкопанный. Он знал это место. Родовое святилище. Отец приводил его сюда один раз, очень давно, перед школой. Тогда идолы казались ему великанами.
Николай подошел к центральному столбу. Он снял шапку, сам не зная почему. Ветер трепал его седые, пропитанные потом волосы.
— Здравствуй, — прошептал он. — Я вернулся.
Он вспомнил слова молитвы. Не головой вспомнил, а телом, языком. Странные, гортанные звуки, которых он не произносил десятилетиями, сами полились из горла. Он просил прощения. Не у идолов. У себя. За то, что предал свою суть.
Вдруг он заметил свежие следы оленей прямо вокруг святилища. Они не просто прошли мимо. Они кружили здесь. Снег был плотно утоптан сотнями копыт. А у подножия главного идола лежал аккуратный пучок свежего, лучшего ягеля. Словно подношение.
Мурашки пробежали по спине Николая.
— Ты здесь был, — сказал он в пустоту, обращаясь к Белому Вожаку. — Ты привел их сюда поклониться?
Мысль казалась безумной для городского таксиста, но здесь, в этой звенящей тишине, она казалась единственно верной правдой.
К концу второго дня Николай почти нагнал стадо. Он видел их темные силуэты на горизонте, на фоне закатного неба. Они двигались медленно, словно давая ему шанс не отстать. Белый олень всегда был впереди, указывая путь.
Стадо остановилось в странном, мрачном месте. Это была узкая долина, ущелье между двумя высокими сопками, продуваемое сквозняками. Здесь почти не было еды — только голые камни и лед. Зачем они пришли сюда?
Николай, прячась за валунами, подошел ближе, стараясь идти против ветра. Он достал бинокль, который предусмотрительно захватил у Сергея.
Олени стояли кучно, тревожно фыркая и перебирая ногами. Белый Вожак был в центре, у подножия осыпи. Он рыл снег передними копытами. Рыл яростно, настойчиво, разбрасывая комья мерзлой земли.
— Что ты там ищешь? — прошептал Николай, настраивая фокус. — Там же ничего нет.
Олень отбросил в сторону большой ком льда. Потом опустил голову, подцепил что-то мощными рогами и с усилием выдернул из грунта.
Это был не корень. И не камень.
Это был металлический предмет. Длинный, ржавый штырь с треугольной табличкой наверху.
Сердце Николая похолодело. Он всмотрелся. На ржавом металле, несмотря на годы коррозии, отчетливо проступал желто-черный знак. Три лепестка, расходящиеся от центра.
Знак радиационной опасности.
Николай опустил бинокль, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Память услужливо подкинула картинки из юности.
Семидесятые годы. Вертолеты. Военные геологи. Закрытая зона. Говорили — ищут редкие металлы. Что-то бурили, взрывали, строили шахты. Потом все резко свернули, залили бетоном и уехали. Местные говорили, что это место «плохое», «шаманы не велят туда ходить». Но со временем все забылось, таблички упали, проволока сгнила.
— Геодезическая вешка… Могильник, — прошептал Николай побелевшими губами.
Он понял всё.
Олени ушли из той низины, где был загон, не просто так. Та богатая пастбищем низина лежала ниже по склону от этого места.
Весна. Активное таяние снегов. Грунт поплыл.
Николай перевел бинокль выше, на склон сопки. Действительно, чуть выше того места, где стоял олень, виднелся свежий, уродливый оползень. Рыжая, мутная вода сочилась из-под нагромождения камней, вымывая старую породу, и веселым ручьем стекала вниз. В ту самую низину, где он хотел запереть стадо.
Если бы он загнал их в кораль, они бы пили эту воду. Они бы ели траву, пропитанную этим ядом.
Стадо бы медленно умирало. А если бы он успел их забить…
Тысячи тонн радиоактивного мяса поехали бы в город. В магазины, в школы, в детские сады. На столы к людям.
Николая затрясло крупной дрожью. Он представил себя, пересчитывающего пачки денег в кабине такси, а где-то в городе ребенок ест котлету из этого мяса и заболевает лейкемией.
Белый олень спас не только себя и свое стадо. Он спас людей. Он спас душу Николая от греха, который нельзя отмолить ни в одной церкви, ни у одного идола.
Олень поднял голову и посмотрел прямо на валун, где прятался Николай. Расстояние было большим, метров триста, но Николай физически почувствовал этот взгляд.
Зверь не уходил. Он ждал. Он показал человеку правду. Теперь ход был за человеком.
Николай встал во весь рост. Он вышел из укрытия и пошел к стаду. Олени шарахнулись в стороны, освобождая проход, но Вожак издал короткий звук, и они успокоились, пропуская человека.
Николай подошел к Вожаку почти вплотную. Огромный зверь возвышался над ним, от его шкуры шел жар. Николай видел каждый волосок, каждую царапину на рогах.
Николай медленно опустился на колени прямо в мокрый снег перед оленем и перед ржавым знаком.
— Прости меня, брат, — сказал он, и слезы, горячие и горькие, потекли по его небритым, грязным щекам. — Я был слеп. Я забыл, кто я. Ты — шаман, не я. Ты — хранитель.
Олень вытянул шею. Николай замер, не дыша. Влажный, теплый нос зверя коснулся его лба. Это прикосновение было как электрический разряд. Тепло зверя передалось человеку. Головная боль, которая фоном мучила Николая годами, исчезла без следа, словно ее выключили тумблером. В голове стало ясно, тихо и спокойно.
Николай встал. Теперь он знал, что делать. Он больше не был таксистом Колей с Садового кольца. Он был сыном Григория.
Путь назад занял сутки, но Николай летел как на крыльях. Он не чувствовал усталости, голода и холода. Он шел спасать свой дом.
В поселок Николай вернулся черным от загара и грязи, с горящими глазами, похожим на древнего пророка. Он ворвался в кабинет Ивана Петровича, распахнув дверь ногой.
Там сидели закупщики, злые, пьющие водку от скуки.
— Ну что, нагулялся, следопыт? — ухмыльнулся Сергей, вставая. — Где стадо? Мы уже собирались уезжать.
— Стада не будет, — голос Николая звучал низко, властно и твердо. Это был голос хозяина земли. Все в комнате замолчали. — Иван Петрович, срочно вызывай МЧС, Санэпидемстанцию и дозиметристов.
— Ты чего, Григорьич, перегрелся в тундре? — нахмурился глава, отставляя стакан.
— В урочище Волчий Клык, там, где старые штольни, грунт пошел. Оползень. Я нашел вешку со знаком радиации. Размыло старый могильник. Ручей течет прямо в пастбищную низину, в реку, а оттуда — в водозабор.
В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было, как жужжит муха в оконной раме.
— Ты бредишь, дед, — неуверенно сказал Алексей. — Цену набиваешь?
— Я сказал — вызывай! — рявкнул Николай так, что зазвенели стекла в шкафу. Он шагнул к столу и ударил по нему кулаком. — Если не вызовешь сейчас же, я в область позвоню, в Москву, журналистам, всем! Если это дерьмо попадет в воду, мы весь район отравим! Ты хочешь отвечать за это?
Иван Петрович, побледнев до синевы, трясущейся рукой потянулся к телефону. Он знал, что с такими вещами не шутят. В его глазах был страх.
Вертолет с экологами, военными и людьми в желтых костюмах химзащиты прилетел на следующий день. Николай полетел с ними. Он показал место.
Когда специалисты поднесли приборы к ручью, треск дозиметров заглушил шум ветра. Стрелки зашкаливало.
— Фон превышен в пятьсот раз! — кричал один из специалистов сквозь респиратор. — Срочная герметизация! Утечка из старого хранилища отходов!
Они объявили чрезвычайное положение. Низину оцепили колючей проволокой. Начались работы по дезактивации, пригнали технику, заливали бетон.
Но главное — стадо было спасено. Оно паслось далеко, на чистых, высоких сопках, куда увел их Белый Вожак.
Закупщики уехали ни с чем, притихшие и бледные. Они понимали, что чудом избежали тюрьмы за продажу зараженного мяса и смерти от лучевой болезни.
Прошло три месяца.
Лето в тундре короткое, но буйное, яростное в своей жажде жизни. Сопки покрылись ковром цветов — синих, желтых, фиолетовых.
Николай сидел у нового, крепкого чума, который он поставил сам, вспоминая уроки отца. Рядом сидел Егор, греясь на солнышке. Николай чинил упряжь. Его руки, огрубевшие, потемневшие, со сбитыми ногтями, ловко справлялись с жесткой кожей.
Он продал квартиру в городе. Продал такси. Закрыл все кредиты. Деньги положил на счет — они пригодятся, чтобы покупать корм для оленей в тяжелые зимы, новую технику, да и племяннику на учебу отправил.
Он остался.
Он не просто остался жить. Он стал учиться заново. Каждый день был открытием. Как правильно кидать тынзян на хорей. Как лечить копыта оленям дегтем. Как предсказывать пургу по полету чаек. Язык возвращался к нему — сначала отдельные слова, потом фразы, потом песни.
Однажды к нему приехала Елена. Фельдшер из поселка, спокойная женщина с добрыми глазами. Она привезла лекарства для Егора.
Она увидела Николая — подтянутого, сбросившего лишний вес, спокойного, с ясными глазами, совсем не похожего на того нервного старика, каким он приехал.
— Ты изменился, Николай, — сказала она, принимая от него кружку дымного чая. — Помолодел лет на десять.
— Я просто проснулся, Лена, — улыбнулся он. — Я долго спал.
Они сидели молча, глядя на закат. И в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче пустых городских разговоров.
Из-за холма вышло стадо. Впереди гордо шел Белый Вожак. Он остановился, посмотрел на людей. Его рога сияли в лучах заходящего солнца чистым золотом.
Николай кивнул ему, как равному.
— Спасибо, — беззвучно сказал он одними губами.
Он понял главное: шаманство — это не пляски с бубном. Это умение слушать. Слушать землю, зверей, ветер и свое сердце. И если ты слышишь, ты не совершишь зла. Ты будешь хранителем.
Ветер стих. Тундра дышала покоем и вечностью. И Николай, сын Григория, наконец-то был дома.