Январский ветер в Москве обладает особым талантом: он находит малейшую щель в кашемировом пальто и вгрызается в кожу с яростью голодного зверя. Я стояла на остановке, спрятав подбородок в высокий воротник своего серого «Max Mara» — старого, проверенного временем, купленного еще в те времена, когда мода для меня была религией, а не утомительным ремеслом.
Моя машина была в сервисе. Редкий случай, когда я, Вера Ардова, креативный директор ведущего модного дома столицы, оказалась один на один с реальностью общественного транспорта. Я смотрела на серое небо и думала о том, что за последние десять лет я видела больше подиумов, чем живых людей. Мои глаза устали от пайеток, мои руки — от текстур, а душа — от вечной необходимости соответствовать статусу «иконы стиля».
— Да, Людочка, представляешь, прямо в бутике взяла! Последняя из коллекции! — Громкий, неестественно звонкий голос разрезал гул проезжающих машин.
Я невольно повернула голову. Рядом со мной стояла девушка лет двадцати пяти. На ней была куртка из чебурашьего меха, которая отчаянно пыталась казаться норкой, и сапоги на шпильке, явно не предназначенные для гололеда. Но центром её вселенной была она — сумка.
Огромная, узнаваемая «Lady Dior» в классическом черном цвете. Девушка держала её на согнутой руке так нарочито, словно та была священным граалем. Она поворачивалась то одним боком, то другим, следя за тем, чтобы золотистые буквы-подвески «D-I-O-R» мелодично позвякивали, привлекая внимание замерзших прохожих.
— Сколько отдала? Ой, ну ты же знаешь, такие вещи не стоят дешево, — продолжала она в трубку, стреляя глазами по сторонам. — Зато теперь на тусовке у Игоря я буду королевой. Статус, понимаешь? Это же инвестиция!
Я почувствовала, как внутри меня шевельнулся профессиональный демон, которого я тщетно пыталась усыпить последние полгода. Мой взгляд, отточенный десятилетиями работы с люксом, непроизвольно просканировал объект.
- Фурнитура. Слишком желтая. У оригинала это благородное «бледное золото», здесь же — дешевое напыление, которое облезет через месяц.
- Шов «Cannage». Геометрия нарушена. Стежки на полмиллиметра длиннее, чем положено. Узор не сходится идеально на стыке боковой панели.
- Ручки. Они стояли слишком жестко, будто внутри был не качественный наполнитель, а дешевый пластик.
Это была подделка. Качественная для обывателя, но кричащая о своем происхождении для эксперта. «Реплика ААА+», как пишут в сомнительных телеграм-каналах. Цена ей — семь тысяч рублей в базарный день, а не полмиллиона, о которых она так вдохновенно врала своей Людочке.
Девушка заметила мой взгляд. Она приосанилась, поправила выбившуюся прядь пережженных блондинистых волос и окинула меня оценивающим взором. Мое пальто было без логотипов, на ногах — простые кожаные ботинки-челси. В её глазах я была очередной «серой мышью», бюджетницей, которая может только мечтать о такой роскоши.
— Нравится? — вдруг спросила она, вызывающе глядя мне в глаза. — Это лимитированная серия. В Москве таких всего пять.
Вокруг нас начали прислушиваться другие люди на остановке. Пожилая женщина в вязаном берете с уважением посмотрела на сумку. Парень в пуховике недоверчиво хмыкнул, но всё же задержал взгляд на золотых буквах. Девушка буквально купалась в этом внимании. Для неё этот кусок кожзама был билетом в другую жизнь, броней против серости этого утра.
Я открыла рот. Слова «Девушка, у оригинала подвески крепятся иначе, а кожа ягненка не дает таких заломов» уже были на кончике языка. Я могла разрушить её карточный домик одной фразой. Уничтожить этот триумф, превратить её из «столичной штучки» обратно в провинциалку, которая сэкономила на обедах, чтобы купить имидж.
Но я промолчала.
Я вдруг увидела в её глазах такую отчаянную, почти болезненную жажду быть кем-то другим, что мне стало тошно. Я сама была такой двадцать лет назад, когда приехала в этот город с одним чемоданом и фальшивым шарфиком «Hermès», веря, что внешняя атрибутика сделает меня счастливой. Теперь у меня были оригиналы всех мастей, но счастье почему-то в комплект не входило.
— Красивая сумка, — тихо сказала я и отвернулась к подошедшему автобусу.
Я вошла в салон, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как она остается на остановке, гордо вскинув подбородок. Она победила в этом раунде. Но я знала то, чего не знала она: ложь всегда требует процентов. И платить их придется не деньгами, а чем-то гораздо более ценным.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от бывшего мужа: «Вера, нам нужно обсудить раздел имущества. Квартира на Остоженке…». Я закрыла глаза. Глянец снаружи, трещины внутри. Мы все были подделками в этом городе, просто у некоторых из нас была лучше выделка кожи.
Я еще не знала, что через три дня эта девушка с фальшивой сумкой войдет в мой офис в качестве новой ассистентки, которую навязал мне инвестор. И тогда мое молчание на остановке станет моей самой большой ошибкой.
Понедельник в издательском доме «Глянец и Смысл» всегда напоминал репетицию конца света, поставленную очень капризным режиссером. Кофемашины выли в унисон с принтерами, ассистентки порхали по коридорам с таким видом, будто несут не эспрессо, а донорское сердце, а в воздухе стоял густой аромат селективного парфюма, способный сбить с ног неподготовленного человека.
Я сидела в своем кабинете, заваленном образцами тканей для осенней съемки. На моем столе лежал отчет о продажах, который радовал меньше, чем прогноз погоды. Инвесторы нервничали. Рынок менялся, люди уставали от тяжелого люкса, а я — от необходимости его продавать.
— Вера Николаевна, к вам эта… новая. От Марка Борисовича, — голос моей секретарши Кати по селектору звучал непривычно кисло.
Марк Борисович, наш главный акционер, обожал «оказывать протекции». Обычно это были дочки его партнеров или протеже, которых нужно было куда-то пристроить, чтобы они не путались под ногами в серьезном бизнесе. Мой отдел моды считался для них идеальной песочницей.
— Пусть входит, — вздохнула я, не отрываясь от мудборда.
Дверь распахнулась с излишним шумом. Каблуки простучали по паркету уверенный ритм, и в нос ударил до боли знакомый аромат — приторно-сладкий, с нотками дешевого ванилина, пытающийся мимикрировать под «Black Opium».
— Здравствуйте! Я Анжела. Марк Борисович сказал, что я ваш новый глоток свежего воздуха!
Я подняла глаза и замерла. Передо мной стояла «героиня» с автобусной остановки. Те же пережженные волосы, теперь уложенные в тугие, «богатые» локоны, то же выражение лица — смесь провинциальной дерзости и глубоко запрятанного страха быть разоблаченной. Но самое главное — на её локте, как приклеенная, висела она. Фальшивая «Lady Dior».
В ярком свете студийных ламп сумка выглядела еще плачевнее. Подделка буквально кричала: золотистая краска на буквах «D-I-O-R» уже начала подозрительно бликовать дешевым синим подтоном, а нитки на ручках предательски пушились.
Анжела узнала меня не сразу. Секунд пять она просто улыбалась своей отрепетированной улыбкой, а потом её глаза расширились. Улыбка дрогнула, сползла набок, как плохо наклеенная ресница. Она вспомнила. Серую мышь в безликом пальто на остановке «Проспект Мира».
— Вы… — выдохнула она, и её рука непроизвольно сжала ручку сумки так сильно, что кожзам жалобно скрипнул.
— Вера Николаевна, — спокойно закончила я, откидываясь на спинку кресла. — Ваше резюме я видела. Образование — «курсы стилистов и персонального шоппинга». Опыт работы — ведение блога о стиле жизни. Анжела, вы понимаете, куда вы пришли? Это не инстаграм. Это производство контента, который диктует правила индустрии.
Анжела быстро взяла себя в руки. В её глазах мелькнула та самая сталь, которую я заметила еще тогда. Эта девочка была бойцом. Глупым, плохо одетым, но отчаянным.
— Я понимаю, Вера Николаевна. И я считаю, что мой свежий взгляд — это именно то, что нужно вашему… — она на секунду замялась, окинув взглядом мои минималистичные серые стены, — …несколько консервативному изданию. Я знаю, что носят люди. Я чувствую тренды.
Она с грохотом поставила свою сумку на мой стол. Прямо на эскизы новой коллекции от молодых дизайнеров. Это было святотатство. Это было объявлением войны.
— Вот это, например, — она похлопала по фальшивке, — сейчас самый писк. Статус и элегантность. Марк Борисович сказал, что у меня безупречный вкус.
Я смотрела на сумку. Она лежала передо мной как улика в уголовном деле. Внутри меня боролись два человека. Один — профессионал-перфекционист, который хотел сейчас же вызвать охрану, швырнуть этот позор в шредер и выставить девицу за дверь. Другой — уставшая женщина, которая знала, что Марк Борисович не простит мне увольнения своей «протеже» прямо в первый день.
— Анжела, — я медленно поднялась. — В этом кабинете есть одно правило. Мы не врем. Ни себе, ни читателю. Мода — это искусство казаться, но индустрия моды — это жесткая математика быть.
Я подошла к ней вплотную. Анжела была выше меня на полголовы за счет своих шпилек, но она заметно сжалась. Я протянула руку и коснулась пальцем края её сумки.
— Кожа ягненка, из которой шьется оригинал этой модели, имеет пористую структуру и определенную температуру, — тихим, почти нежным голосом начала я. — Она теплая на ощупь. Ваша сумка — холодная. Угол наклона стежка «Cannage» должен составлять ровно сорок пять градусов. Здесь он гуляет от тридцати до шестидесяти. А звук, с которым эти буквы ударяются друг о друга… Это звук жестяной банки из-под газировки.
Лицо Анжелы пошло красными пятнами. Она хотела что-то возразить, открыла рот, но я жестом остановила её.
— Я промолчала на остановке, потому что там вы были просто частным лицом. Здесь вы — мой сотрудник. Если вы выйдете с этим в редакцию, над вами будут смеяться даже курьеры. Вы хотите быть «свежим воздухом» или посмешищем?
— Вы просто… вы просто завидуете! — выпалила она, и в её голосе послышались слезы обиженной школьницы. — Потому что я молодая, а вы — в сером! Марк Борисович сказал…
— Марк Борисович оплачивает счета, но не покупает зрение, — отрезала я. — У вас есть два варианта. Либо вы сейчас убираете это «сокровище» в самый дальний шкаф, снимаете эти жуткие туфли и идете в архив разбирать подшивки за последние двадцать лет, чтобы понять, что такое настоящий стиль. Либо вы возвращаетесь к Марку Борисовичу и говорите, что не справились.
Анжела стояла, тяжело дыша. Её пальцы побелели, вцепившись в ремешок сумки. В этот момент я видела её насквозь: съемная комната где-нибудь в Бирюлево, кредит на этот самый «чебураший» мех, бесконечные попытки пробиться туда, где её никто не ждал. Она была фальшивкой, но её боль была настоящей.
— В архиве холодно? — вдруг спросила она, шмыгнув носом.
— В архиве пыльно, — ответила я. — Но там лежат подлинники.
Она медленно, словно это была её оторванная рука, сняла сумку со стола.
— Я не уволюсь, — прошептала она. — Вы еще увидите. Я буду здесь главной.
— Начните с того, чтобы выучить разницу между шелком и ацетатом, — я вернулась в кресло. — Идите, Анжела. Катя покажет вам фронт работ.
Когда дверь за ней закрылась, я почувствовала странную опустошенность. В моем мире стало на одну иллюзию меньше, но легче не стало. Я знала, что такие, как Анжела, не сдаются. Они либо ломаются, либо становятся монстрами, гораздо более опасными, чем те, что уже сидят в высоких кабинетах.
Вечером, уходя из офиса, я заглянула в архив. Свет был выключен, но в полумраке я увидела силуэт. Анжела сидела на полу среди стопок старых журналов. Её «Lady Dior» сиротливо стояла в углу, накрытая старой газетой. Сама девушка сосредоточенно листала «Vogue» 1994 года, водя пальцем по строчкам.
Я хотела подойти, но передумала. В этот момент в кармане снова звякнул телефон. Сообщение от Марка Борисовича: «Вера, как тебе девочка? Надеюсь, вы подружитесь. Она очень… амбициозна. Кстати, на следующей неделе у нас благотворительный бал. Жду вас обеих. В полном блеске».
Я поняла, что игра только начинается. И главной ставкой в ней будет не репутация журнала, а что-то, что нельзя подделать в подпольных мастерских Китая.
Благотворительный бал фонда «Надежда» был тем типом мероприятий, которые я ненавидела всей душой. Зеркальные залы особняка на Волхонке, шампанское по цене месячной аренды квартиры в Подмосковье и лица, на которых филлеры и ботокс вытравили любую искреннюю эмоцию. Здесь мода переставала быть искусством и становилась маркировкой: «свой» или «чужой».
Марк Борисович сиял, как начищенный самовар. Он стоял в центре зала, поправляя запонки, и то и дело поглядывал на вход. Я знала, что он ждет своего триумфа — явления Анжелы миру.
— Вера, дорогая, ты сегодня как всегда… безупречно лаконична, — протянул он, окинув взглядом мое черное платье-колонну от «The Row». — Но где же наша юная звезда? Я обещал показать ей, как живет настоящий свет.
— Звезда наводит марафет, Марк Борисович, — ответила я, пригубив минералку. — Надеюсь, она не перепутала бал с карнавалом в Рио.
В этот момент в дверях произошло движение. Толпа расступилась, и я услышала характерный шепот, который обычно сопровождает либо катастрофу, либо сенсацию.
Анжела вошла. И, должна признать, она умела извлекать уроки, хотя и делала это по-своему, с долей пугающего радикализма.
На ней было алое платье. Слишком яркое для этого сдержанного интерьера, с опасно высоким разрезом и открытой спиной. Она выглядела как капля крови на холодном мраморе. Но мой взгляд сразу упал на её руки.
На локте у неё больше не было фальшивой «Lady Dior». Вместо неё она сжимала винтажный клатч, который я узнала мгновенно — это был архивный экземпляр из нашей редакционной кладовой, расшитый бисером в стиле ар-деко. Настоящая вещь. Редкая. И абсолютно неуместная с её вызывающим платьем.
Но самое интересное было не это. Анжела изменила походку. В ней больше не было той суетливой прыти провинциалки. Она шла медленно, глядя прямо перед собой, и в её глазах читалась холодная, расчетливая ярость.
— Марк Борисович! — она призывно улыбнулась, подплывая к нам. — Простите за опоздание. Вера Николаевна так нагрузила меня в архиве, что я едва успела переодеться.
Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором не было и тени прежнего испуга. Это был взгляд хищника, который понял, что его старое оружие не работает, и он только что нашел новое.
— О, Анжелочка! — Марк расцвел. — Выглядишь потрясающе. Вера, посмотри, какая грация!
— Грация — это то, что остается, когда забываешь о цене платья, — сухо заметила я. — Анжела, надеюсь, вы вернете клатч в архив завтра утром. Без единой оторванной бисеринки.
— Конечно, Вера Николаевна, — пропела она, притираясь к плечу Марка. — Я теперь очень ценю подлинные вещи. Вы так хорошо мне объяснили их… стоимость.
Вечер потек по обычному сценарию: фальшивые комплименты, обсуждение новых коллекций и кулуарные сплетни. Я старалась держаться в тени, но краем глаза наблюдала за Анжелой. Она работала. Она не просто пила шампанское — она заводила знакомства. Она смеялась там, где нужно было смеяться, и внимательно слушала жен крупных бизнесменов, изображая из себя восторженную неофитку.
В какой-то момент я вышла на балкон, чтобы глотнуть морозного воздуха. Голова гудела.
— Вы ведь думали, что я сломаюсь после той истории с сумкой? — Голос Анжелы раздался у меня за спиной.
Я не обернулась.
— Я вообще о вас не думала, Анжела. В этом ваша главная ошибка. Вы считаете себя центром драмы, а для этого мира вы пока — просто шум.
Она подошла к перилам и встала рядом. В темноте её алое платье казалось почти черным.
— Знаете, что я сделала с той сумкой? — прошептала она. — Я её сожгла. В мусорном баке за редакцией. Смотрела, как плавится этот дешевый пластик, и клялась, что больше никто и никогда не назовет меня подделкой.
— Сжигать вещи — это эффектно, — я повернулась к ней. — Но это не меняет сути. Можно носить оригинал, но оставаться фальшивкой внутри. Вы украли клатч из архива без разрешения. Вы надели платье, которое кричит «купите меня», а не «оцените мой вкус». Вы всё еще пытаетесь казаться, Анжела.
— А вы? — она резко повернулась ко мне, и её лицо исказилось. — Вы такая правильная, такая безупречная в своем сером кашемире. Но вы ведь мертвая! Вы смотрите на мир как на таблицу в Excel. Вы видите швы, нитки, фурнитуру, но не видите жизни. Я хочу это всё, — она обвела рукой сияющий зал за стеклом. — И я это получу. Любым способом.
— Ирония в том, — тихо сказала я, — что когда вы это получите, вы поймете: это всего лишь вещи. И они не согреют вас на остановке в январе.
Анжела вдруг рассмеялась — злым, сухим смехом.
— Посмотрим. Кстати, вы знали, что Марк Борисович планирует слияние нашего холдинга с крупной медиа-группой? И им нужен новый, «дерзкий» формат. Он сегодня весь вечер спрашивал меня, что бы я изменила в журнале.
Холодок пробежал у меня по спине. Не от ветра.
— И что же вы ответили?
— Я сказала, что журналу нужно меньше «экспертного мнения» и больше… провокации. И он согласился. Вера Николаевна, мир меняется. Ваше время — время тонких материй и незаметных швов — уходит. Сейчас время громких логотипов и наглых подделок, которые не стесняются быть собой.
Она поправила бретельку платья и направилась обратно в зал. На пороге она обернулась.
— Клатч я верну. Но знайте: я больше не буду вашей ассистенткой. С завтрашнего дня Марк назначает меня специальным корреспондентом светской хроники. Мы теперь коллеги.
Я осталась на балконе одна. Шум бала доносился до меня как приглушенный гул тонущего корабля. Я смотрела на свои руки и думала о том, что профессионализм — это отличная броня, но она абсолютно бесполезна против человека, которому нечего терять и у которого нет стыда.
Анжела не просто купила подделку. Она решила превратить в подделку всю мою жизнь. И самое страшное было в том, что у неё были для этого все инструменты.
Я вернулась в зал. Марк Борисович уже вовсю хохотал над какой-то шуткой Анжелы, держа её за локоть. Она выглядела триумфатором. Но когда она потянулась за очередным бокалом, я заметила то, чего не видел никто другой.
На её шее, под слоем дорогого тонального крема, виднелось небольшое раздражение. Дешевая бижутерия, которую она надела вместо бриллиантов, оставляла следы. Металл окислялся от пота и волнения, выдавая её с головой.
Я улыбнулась. Игра продолжалась. И я знала, что настоящая драма разыграется не в залах особняка, а в тесных кабинетах редакции, где каждый стежок имеет значение.
— Ну что ж, Анжела, — прошептала я, — добро пожаловать в мир, где за каждый блестящий выход приходится платить кожей.
Редакция гудела. Перестановки, обещанные Марком Борисовичем, случились быстрее, чем остывает латте. Анжела развернула бурную деятельность: её новая рубрика «В постели с люксом» превратилась в оду китчу и откровенному хайпу. Она приводила в студию сомнительных блогеров, организовывала съемки с обилием золота и леопарда, а её рабочий стол теперь ломился от подарков «брендов», которые раньше мы даже не удостоили бы коротким упоминанием в новостях.
Я наблюдала за этим с холодным спокойствием хирурга. Мой кабинет стал моим последним бастионом. Но Марк Борисович давил. Ему нужны были цифры, охваты, клики.
— Вера, ты слишком старомодна, — бросил он мне во время утренней летучки. — Посмотри на Анжелу! У неё миллионные просмотры на видео, где она «разоблачает» снобизм старых модных домов. Она — голос народа. Мы делаем номер о «Новой искренности». Главный материал — интервью с ней и её фотосессия в стиле «Self-made Queen».
Я посмотрела на Анжелу. Она сидела во главе стола, закинув ногу на ногу. На ней был жакет, усыпанный огромными пуговицами с логотипом «Chanel». Опять фальшивка. Но теперь она даже не пыталась это скрывать — она сделала это своей фишкой, называя «демократизацией роскоши».
— Конечно, Марк Борисович, — спокойно ответила я. — Раз это номер о «искренности», я лично прослежу за тем, чтобы съемка была… безупречной. Никакой ретуши. Только правда.
Анжела победно усмехнулась. Она думала, что это её триумф. Она не понимала, что «никакой ретуши» — это самый страшный приговор для человека, чей мир построен на фильтрах.
День съемок наступил через неделю. Мы выбрали индустриальную локацию — заброшенный цех мануфактуры, где среди ржавых станков и голых кирпичных стен Анжела должна была позировать в своих «статусных» вещах.
— Это будет бомба! — кричала она стилистам. — Принесите те сапоги! И сумку, ту самую, с цепями!
Я стояла у монитора, наблюдая за работой фотографа. Свет был выставлен жестко. Никакого «мягкого фокуса». Каждая пора кожи, каждая неровность ткани, каждый дефект были видны как под микроскопом.
Анжела позировала со страстью неофитки. Она была уверена в своем превосходстве. Но по мере того, как кадры появлялись на экране, в студии воцарялась тишина.
— Вера Николаевна, посмотрите на это, — шепнул мне фотограф, увеличивая снимок.
На огромном экране высокого разрешения всё тайное стало явным. Жакет, которым она так гордилась, под безжалостными софитами выглядел жалко: нитки основы торчали из-под фальшивых пуговиц, ткань отливала дешевым синтетическим блеском, а швы тянули, искажая силуэт. Но хуже всего было её лицо. Под толстым слоем грима отчетливо проступило то самое раздражение на шее — багровая сыпь от дешевого никеля в бижутерии, которую она отказывалась снимать.
— Прекрасно, — сказала я громко. — Это именно та «искренность», о которой просил инвестор.
Анжела подошла к монитору, игриво оттолкнув ассистента. Она ожидала увидеть себя богиней. Но увидела уставшую, обсыпанную аллергией девушку в криво сшитом шмоте.
— Это что? — её голос сорвался на визг. — Почему я такая… такая старая? Почему жакет выглядит как тряпка? Вы подстроили это! Вы специально выставили такой свет!
— Нет, Анжела, — я подошла к ней и положила руку на плечо. — Свет просто показывает вещи такими, какие они есть на самом деле. Это и есть профессионализм. Ты хотела быть голосом правды? Вот она. Ты — подделка. И дело не в сумке. Дело в том, что ты веришь, будто обман может длиться вечно.
В этот момент в студию вошел Марк Борисович. Он был не один — за ним шли представители той самой медиа-группы, с которой планировалось слияние. Солидные люди в очках и дорогих костюмах.
— А вот и наш новый проект! — гордо провозгласил Марк. — Наша молодая кровь…
Он осекся, взглянув на экран. Там, в десятикратном увеличении, красовался кривой логотип на пуговице жакета Анжелы, который вблизи выглядел как карикатура. Один из гостей подошел ближе, поправил очки и брезгливо поморщился.
— Марк, — медленно произнес он. — Вы говорили о «новом уровне». Но это… это же контрафакт. Вы собираетесь выпускать журнал, который рекламирует подделки? Наша репутация не позволяет нам ассоциироваться с рынком «Садовод».
Лицо Марка Борисовича стало пунцовым. Он перевел взгляд с экрана на Анжелу, потом на меня.
— Вера… что это значит?
— Это значит, Марк Борисович, что экспертность — это не снобизм, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Это защита бренда от обесценивания. Вы хотели хайпа, но хайп сгорает быстро. А репутация строится десятилетиями.
Анжела стояла, закрыв лицо руками. Она понимала, что это конец. В мире большого глянца можно простить скандал, можно простить долги, но нельзя простить дешевизну. Она стала токсичной в одну секунду.
— Уберите это, — прошипел Марк, указывая на монитор. — И её уберите.
Когда гости и разгневанный акционер вышли, в студии остались только мы. Анжела опустилась на холодный пол, прямо в своем красном жакете. Её слезы размыли тушь, и теперь она была похожа на грустного клоуна.
— Вы победили, — всхлипнула она. — Довольны? Вы уничтожили меня. Опять вернетесь в свой скучный кашемир и будете править миром мертвых вещей.
Я присела рядом с ней на корточки. Мне не было радостно. Было только бесконечное чувство усталости.
— Я не побеждала, Анжела. Я просто перестала молчать. Знаешь, почему я не сказала тебе про сумку на остановке? Потому что тогда я тебе сочувствовала. Я думала, что это твоя броня. Но ты решила сделать эту броню оружием. А оружие всегда бьет в обе стороны.
Я сняла свое серое пальто и набросила ей на плечи. Она вздрогнула от тяжести настоящего кашемира — мягкого, теплого и честного.
— Что мне теперь делать? — прошептала она.
— Для начала — сними это, — я кивнула на жакет. — И умойся. В моде есть одно золотое правило: лучше быть никем в качественной белой футболке, чем «королевой» в фальшивом золоте. Если ты это поймешь — может, из тебя и выйдет толк. Но не здесь.
Я встала и направилась к выходу. Мой телефон завибрировал — сообщение от юриста о завершении развода. Я почувствовала странную легкость.
— Вера Николаевна! — крикнула она мне вслед. — А вы… вы всегда знали, что так будет?
Я остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Я знала, что у каждой подделки есть срок годности. Но я не знала, что к концу этой истории мне захочется купить себе самые обычные кеды и уехать туда, где никто не знает, как правильно пишется «Dior».
Я вышла из студии. На улице шел снег — чистый, белый, настоящий. Он падал на город, скрывая под собой серый асфальт, фальшивые вывески и настоящие слезы. Я глубоко вдохнула морозный воздух.
Мода проходит. Стиль остается. Но самое важное — это то, что остается под одеждой, когда гаснет свет софитов. И сегодня, впервые за долгое время, мне не было стыдно за то, что я увидела в зеркале.
