Как же так вышло, что плюшевый зверек с огромными печальными глазами, знакомый каждому с детства, вдруг оказался в центре идеологической бури?
История, начавшаяся с трогательного образа из советских мультфильмов, неожиданно обрела новое, почти апокалиптическое звучание, когда известный философ Александр Дугин заявил, что продолжение этого «нездорового» про Чебурашку может навлечь на нас проклятие Господне.
Чтобы понять эту необычную трансформацию, нужно заглянуть глубже простого сюжета о милом зверьке и его друге крокодиле.
Изначальный Чебурашка, рожденный фантазией Эдуарда Успенского и воплощенный в кукольных мультфильмах Романа Качанова, был существом вне философско-политических понятий. Он был вечным сиротой, нелепым и трогательным пришельцем из неизвестной страны, который искал и обретал дружбу. В этой простоте и таилась его магия и универсальность. Он был чистым листом, на котором каждый мог написать свою историю о доброте, дружбе, принятии и поиске дома. Для многих это и есть тот самый «канонический» Чебурашка — символ ностальгии по простым, добрым и ясным чувствам.
Однако в наше время, когда культура всё чаще становится полем битвы за смыслы, даже такие, казалось бы, невинные символы обретают новое, идеологическое измерение.
Александр Дугин, чьи идеи оказали заметное влияние на формирование современного консервативного дискурса, смотрит на мир через призму метафизики и традиции. Для него культура — это не развлечение, а поле священной войны, где каждый образ либо служит сохранению «духовной идентичности», либо работает на её разложение.
С этой точки зрения старый Чебурашка трактуется не просто как персонаж, а как архетип. Архетип странника, юродивого, не от мира сего, которого спасает тепло человеческого сердца — крокодила Гены, старухи Шапокляк и девочки Галочки. В этом прочитывается почти религиозный сюжет о милосердии, соборности и обретении семьи не по крови, а по духу. Это «сакральный» Чебурашка, воплощение неких «правильных» ценностей.
А что же новый, нашумевший фильм? Для его критиков это уже совершенно иная вселенная. Это яркий, динамичный, гламурный блокбастер, где милый зверек становится частью мира денег, пиара и сиюминутных шуток. Здесь на смену тихой грусти и простоте приходит современный коммерческий успех основанный на ярком, вызывающем образе. Именно эта трансформация и воспринимается как профанация, как смена смыслового кода. То, что было «святым» (в философском понимании этого слова) — стало «попсой». Из архетипа Вечного Сироты персонаж превратился в раскрученного поп-идола.
И вот здесь мы подходим к сути дугиновской претензии. Фраза о «проклятии» — это, конечно, не буквальное богословское утверждение, а мощная культурная метафора. Она означает, что народ, который позволяет превращать свои глубинные культурные символы в разменную монету коммерческого потребления, теряет связь со своей основой. Он забывает, кто он есть. А потеря идентичности, с этой точки зрения, и есть самое страшное наказание, путь к историческому забвению. Таким образом, «гнев Господа» — это поэтический образ краха духовного иммунитета нации.
Любопытно, что эта история выявляет главный парадокс современной культурной войны. С одной стороны, ностальгия по простому и доброму советскому детству используется как оплот «традиционных ценностей». С другой — сами советские мультфильмы когда-то создавались как часть проекта по строительству нового общества, и их «аполитичность» была весьма условной. Получается своеобразная борьба за наследство: кто сегодня имеет право толковать наши общие символы детства и наполнять их новыми — или, наоборот, старыми — смыслами?
Реакция простых зрителей на этот спор показательна. Пока интеллектуалы ведут битву на высотах метафизики, кассы кинотеатров ломятся от желающих просто посмотреть это развлекательное кино.
Эта пропасть между повседневным восприятием и идеологическим прочтением, пожалуй, самое важное в этой истории. Она показывает, насколько далеко могут разойтись дискурсы, которые претендуют на то, чтобы объяснять нашу жизнь.
Так чем же все-таки Чебурашка прогневал Господа в интерпретации Дугина? Он не сделал ничего личного. Он просто перестал быть тем загадочным, «сакральным» сиротой из телефонной будки и стал ярким, успешным и коммерчески востребованным героем большого города. Его «вина» — в переходе из мира архетипов в мир культурно-коммерческого рынка, из категории «духовное» в категорию «развлекательное». И в эпоху, когда развлечение часто кажется последним бастионом обычной человеческой радости, подобные упреки звучат особенно горько и двусмысленно.
Эта история напоминает нам, что даже самые невинные вещи — наши детские воспоминания, любимые персонажи — могут быть мобилизованы в большие смысловые войны. И, возможно, настоящая магия старого Чебурашки была как раз в том, что он оставался в стороне от таких философских баталий, просто желая найти себе друга. В этом, кажется, и есть та самая простая человеческая правда, которая важнее любых идеологических конструкций.