Наша деревня стоит у самого подножия горы — хотя местные с детства знают: гора тут условная. Скорее, сцепившиеся между собой холмы, вздыбленные, сухие, с каменным нутром. С них открывается вид на волжские просторы и степь, тянущуюся до самого горизонта, где воздух всегда дрожит, будто земля дышит медленно и тяжело. Раньше, говорили старики, здесь стояли казачьи кордоны. Следили, ждали, держали путь — чтобы ни один татарский набег не прорвался к реке. От тех времён остались только названия да редкие находки после дождей: ржавый наконечник, обломок подковы, гильза, не к месту вросшая в глину.
Деревня зовётся Русская Селитьба. Название странное, будто недоговорённое, но менять его никто и не думал. В центре — храм, сложенный ещё в шестнадцатом веке. Камень потемнел, известь осыпалась, но стены стоят, будто упрямо пережили всё, что на них валилось. А валилось немало. В революцию храм превратили в конюшню — иконы сняли, алтарь разобрали, пол залили навозом. Батюшка отказался уходить. Говорят, его вывели к ограде рано утром, когда ещё туман стелился по земле, и расстреляли без лишних слов. Коммунисты, как любили они повторять потом с усмешкой, всегда умели находить подход к людям праведной веры.
Теперь деревня выглядит почти благополучно. Есть двухэтажная кирпичная школа — большая, не по числу учеников, а по старым нормам, когда строили с запасом, «на будущее». Есть купель со святым источником — туда ездят даже из соседних районов. Есть конюшня, новая, ухоженная. И есть гора — те самые холмы, на которые редко кто поднимается без нужды. Рядом лес. Невысокий, смешанный, местами густой, местами редкий, но тянущийся клином вдоль подножия.
Именно в этом лесу вчера нашли то самое.
С утра об этом уже знали все. Бабки на лавочках у заборов говорили шёпотом, делая паузы в самых важных местах. У магазина прохожие переглядывались, не задавая прямых вопросов, будто боялись услышать ответ. Даже продавщица сегодня пробивала покупки молча, без привычных прибауток.
Лес молчал. А деревня гудела. И это гудение было тревожным, тяжёлым — как перед грозой, которая ещё не показалась, но уже стоит где-то за холмами.
*******************
— Здарова, Толик!
Напротив меня стоял Иван — сосед, тракторист, мужик коренастый, с вечно прищуренными глазами, будто солнце ему всегда било прямо в лицо. Сейчас прищур был другой — нервный, дёрганый. Он и был тем самым, кто нашёл страшную находку прошлой ночью.
В поле он выехал поздно. Старый дёрн поднимать, боронить, готовить землю под засев. Работа привычная, почти автоматическая: трактор гудит, фары режут темноту, мысли гуляют сами по себе. Под самый край леса он подъехал уже под утро — остановился, заглушил мотор, достал термос. Хотел по-человечески чаю хлебнуть, перед тем как домой ехать. И тут, в кустах, в свете фар, заметил неладное.
Кровавые ошмётки. Куски плоти, раскиданные неаккуратно, будто их кто-то таскал туда-сюда. Кости — обглоданные, белёсые, с рваными краями. Словно поработала стая волков. Может, и не придал бы он значения — мало ли что в лесу бывает, — если бы среди всего этого не лежал череп. Человеческий. Пустые глазницы, перекошенная челюсть, в которой ещё застряли клочья мяса.
*************
— Ага… и тебе привет, Вань. Ты сам-то как… после такой находки, — протянул я, глядя, как у него дрожат с бодуна пальцы.
— Да как… как… — он махнул рукой. — Всю ночь бухал я, Толян… Пытался нервы успокоить. Там менты вчера опрос проводили… Говорят, сопоставили уже, нашли, чьи это останки. Из Чесноковки, из соседней деревни. Доярка пропала.
Он помолчал, втянул воздух, будто слова давались тяжело.
— Да вот только не просто пропала. Она в лес пошла, по грибы. А детям своим, малым, сказала, что будет не одна… с ухажёром. Из нашей деревни.
— Ну, значит, найдут, — сказал я без уверенности. — Раз уже приметы есть… Ты выпить не хочешь ещё кстати?
— Ой нет, Толян, — он резко покачал головой. — Я закончил. А то с этими нервами ещё посевную пропущу. Заходи лучше в пятницу.
На этом и разошлись. Он пошёл к себе, тяжело переставляя ноги, а я остался стоять, глядя ему вслед.
Доярка… Значит, дети.... Значит, ждал кто-то дома. Мысль эта легла внутри тяжёлым камнем.
У магазина в центре деревни меня встретил целый консилиум местных бабок. Лавочка была забита, ещё пара стояла, опершись на забор. Говорили громко, наперебой, словно каждая боялась, что её версия пропадёт, если не выкрикнуть её первой.
— Я тебе говорю, свой это, из наших, — трясла пальцем баба Глаша. — Чужой бы так не знал лес.
— А на кой ляд ему её убивать? — тут же вторила ей Марфа. — Чего не поделили-то?
Дед Серафим, присевший сбоку, упрямо вставлял свои пять копеек:
— Волки это. Волки, и всё тут! Я следы видел. Характерные.
— Да какие волки, старый ты пень!? — взвилась Глаша. — Нет у нас волков и отродясь не было. Это ты перепил уже, вот и видишь что попало.
— Я зря, что ли, по лесам хожу столько лет? — обиделся Серафим, поджав губы. — Я такие следы с закрытыми глазами узнаю. На трупе… на покойной… были они.
Слово «покойной» повисло в воздухе. Бабки притихли на секунду, переглянулись. Потом заговорили снова, ещё громче, ещё злее. А магазин стоял рядом, гудел холодильниками и будто слушал всё это, запоминая, чтобы потом разнести по всей Русской Селитьбе.
***************
Во двор ко мне вкатился самосвал, с синей кабиной, бортами настежь раскрытыми. Машина старая, видавшая своё, но ходкая. В кузове, притянутый ремнями, стоял пианино — тёмное, с поцарапанной крышкой, будто его долго таскали по чужим домам.
Дверца хлопнула, и из кабины выбрался водитель. Анисим… Мой старый кореш. Лицо знакомое до последней морщины, кепка съехала набок, как всегда, когда он был в хорошем настроении.
— Толян! — усмехнулся он, оглядывая груз. — На кой чёрт тебе пианино сейчас? Ты ж как лет двадцать не играешь уже.
— Ну а я тебя не спрашиваю, — ответил я, — на кой чёрт тебе табачок в бардачке? Ты ж, Анисим, уже не куришь с того года вроде как...
Он фыркнул, поправил кепку, подбоченился.
— Ну что… получается, опять ты балуешься. А я-то думал, ты с музыкой завязал окончательно.
— Нет, Анисим, — сказал я спокойно. — Я только начинаю разогреваться. У меня, знаешь ли, крайне интересные мысли появились. Барышня одна приглянулась… хочу ей вечер устроить. Поэтический… А может, потом и для всей деревни сыграю!
Он хмыкнул, ничего не ответил, только посмотрел на дом, будто прикидывал, влезет ли туда эта затея целиком, со всеми моими замыслами.
Спускали пианино вдвоём, осторожно, ругаясь сквозь зубы. Доски под ногами поскрипывали, ремни резали ладони. Потом подтащили к крыльцу, и тут к нам присоединился дед Серафим. Просто взялся за край, упёрся плечом — и дело пошло легче.
Дом мой уже лет пять не видел ни гостей, ни женской доброй руки. После смерти жены всё в нём будто застыло. В главном зале, где стоял камин, было неуютно: пусто, холодно, даже при затопленной печи. Я чаще пропадал в лесу или мотался по полям, а жил на то, что оставалось от пособия, не задавая лишних вопросов ни себе, ни миру.
— Анатолий Евгеньевич, — протянул Серафим, вытирая лоб рукавом, — надо б оно дело такое отметить. Чтобы музыка потом лилась славно… без перебоев.
— Деда Серафим… — усмехнулся я, — вам бы лишь бы что-нибудь лилось… Но, в целом, я согласен.
Достали маленькую чекушечку, разлили по рюмкам. Выпили за удачную доставку. За пианино, которое снова оказалось под крышей. И за то, что в доме впервые за долгое время появилось ощущение — будто что-то в нём собирается ожить.
*****************
Уже ночью, когда я допивал остатки вина, мне стало по-настоящему тепло. Вино, скажу честно, было дрянное — гадкое пойло из картонной коробки, купленное в магазине в райцентре по принципу «лишь бы было». Оно отдавало чем-то кислым, но сейчас это уже не имело значения. Алкоголь сделал своё дело: расслабил плечи, притупил тревогу, растёкся внутри тяжёлым, вязким теплом.
Я медленно просмаковал последний глоток этой алкогольной бурды и, постояв у камина, будто собираясь с духом, подошёл к пианино. Открыл крышку. Пальцы легли на клавиши осторожно, почти робко — как на чужое плечо. Я не прикасался к инструменту много лет. И всё же тело помнило.
Пианино было слегка расстроено. Одна клавиша отзывалась глухо, другая — с надломом. Но это не мешало. Я начал с Брамса — медленно, нащупывая мелодию, давая ей время вернуться. Потом перешёл к Баху: строже, увереннее. Звук разливался по залу, цеплялся за стены, за потолок, будто проверял — пусто ли здесь по-прежнему. В конце я позволил себе короткую добивку собственного сочинения — простую, без вывертов, но честную.
Свет был только от камина. Огонь шевелился, и по стенам метались тени. Они дробились, скользили, собирались в кучи, распадались вновь. В какой-то момент мне показалось, что это стая — волчья, рваная, мечущаяся во вспышках невидимой молнии. Будто в лесу, среди тьмы, кто-то кружит, вынюхивает, выбирает новую жертву.
Когда я закончил, тишина навалилась сразу. Густая, плотная. В груди было светло и пусто одновременно. Ощущение — почти божественное, давно забытое. Я сидел, не двигаясь, слушая, как догорают последние звуки. Ведь когда-то я преподавал в школе. Учил детей музыке, терпеливо, по нотам. Хотя метил, конечно, выше — на сцену, в большую филармонию, под свет софитов. Жизнь распорядилась иначе.
Стук в дверь прозвучал резко, грубо, словно удар прикладом. Я вздрогнул и нехотя поднялся. Мысли рассыпались, как пепел.
Я открыл.
На пороге стоял дед Серафим. Одетый так, будто собрался в поход прямо сейчас. За плечом — берданка, сбоку — походный рюкзак, тяжёлый, набитый не пойми чем. Его покачивало, глаза блестели мутно — выпил он, видно, крепко.
— Толик! — выговорил он, заплетаясь языком. — Идём со мной… будем волков стрелять.
Он сделал шаг вперёд, поднял палец, угрожающе махнул им в темноту.
— Мы с тобой покажем им всеммм… как надо стаю загонять! Ууу… — он оскалился. — Чёртовы людоеды… я их вмиг!
Он не договорил. Колени подломились, тело повалилось вперёд, и Серафим рухнул прямо на мой порог — в пьяный, тяжёлый полубред, наполовину сон, наполовину забытьё. Берданка глухо стукнулась о доски. Ночь за его спиной стояла тихая и настороженная, будто слушала.
***************
Нина шла по лесу с тем особым чувством, когда шаги становятся легче, а мысли — тише. Внутри жило ожидание, тёплое и тревожное одновременно. Новый суженый назначал встречи именно здесь, и не в первый раз. Лес принимал их … Здесь они прятались от злых языков и деревенских сплетен, забывались надолго, словно выпадали из времени.
Она ещё не была разведена — только готовилась к этому, перекатывая решение в голове, как камень в ладони. А он… он был одинок. Человек сторонящийся всех, нелюдимый. Потому и встречи их всегда проходили подальше от людей.
Будь это городская жизнь — сидели бы в тёмных залах кинотеатров или гуляли по скрытым аллеям парков. Но здесь, в деревенских закоулках, где каждый на виду и каждая новость обрастает невероятными слухами быстрее, чем мхом старый пень, оставались только лес, речка и поля.
Вокруг щебетали птицы, в траве стрекотали сверчки. Звуки привычные, почти убаюкивающие. И всё же сегодняшняя встреча отличалась от прежних. Она была слишком поздней — почти ночной. Сумерки давно сгустились, и лес начал менять тон.
Нина знала про слухи. Про женщину из соседнего села. Про лес. Эти разговоры цеплялись за память, но она гнала их прочь. Она шла на встречу к нему. — К любимому.
Наконец, условленная поляна. И на ней… никого.
Нина остановилась, огляделась. Лунный свет ровным холодным пятном лежал на поляне, серебрил шёлковые стебли высокой травы, выхватывал тёмные, прямые стволы деревьев. Чуть впереди блестела небольшая лужица. Позади неё раскинулся громадный дуб — чёрный, тяжёлый, будто державший на себе всю ночь.
Она подождала. Сначала спокойно.. Минут через пятнадцать стало не по себе. Его всё не было. Сердце начало биться чаще, дыхание сбилось. Погода стояла тёплая, безветренная, но мелкий озноб пробрал тело, как в самом начале лихорадки.
И дело было не в холоде.
Из чащи донеслись звуки. Неясные, рваные. Сначала — будто треск ветки. Потом — шорох, слишком тяжёлый для зверька и слишком осторожный для человека. Лес словно сдвинулся, сжал пространство вокруг поляны.
Не прошло и минуты, как Нина прижалась спиной к стволу дуба. Сердце ухнуло вниз, в живот, когда она увидела это.
Из тьмы зарослей, чуть поодаль, на неё смотрели два глаза. Жёлтые. Неподвижные. Звериные.
Они не мигали. Не приближались. Просто смотрели — внимательно, выжидающе. И в этот момент Нина поняла: она здесь не одна. И встреча эта — совсем не та, на которую она шла.
**********************
Сегодня у меня было определённо хорошее настроение. Такое редкое, плотное, когда внутри будто что-то расправляется и дышит свободно. Сегодня я встречаюсь со своей дорогой, ненаглядной, суженой — любимой Ниночкой. И сомнений у меня не было: она уже всё для себя решила. Как и я.
После смерти жены я очень долго не смотрел в сторону женщин. Не потому что не мог — потому что не хотел. Полгода назад только вынырнул из того отчаяния и одиночества, что укутало меня своим мягким, липким вниманием, заставляя не жить, а доживать. Теперь же хотелось вдыхать каждый день полной грудью, без оглядки.
— Толяяяян! — раздалось за забором.
Я стоял во дворе и перегружал на тележку старый навоз, чтобы вывести его в огород.
— Толяяяян! — повторилось снаружи, настойчиво.
Я отбросил лопату и пошёл к калитке. Забор у меня высокий, из досок, чужой без спроса во двор не попадёт. Единственная лазейка — с огорода деда Серафима, через задние дворы, где лежат стога сена и пасутся мои коровы.
— Ну что ж ты так долго-то! — воскликнул Иван, едва я открыл. — Я согласен… даже, знаешь, вот принёс немного своего.
Он стоял, прижимая к себе здоровенный бутыль самогона.
— А чего это тебя принесло? — спросил я. — Пятница-то ещё не скоро.
— Да ничего… — он махнул рукой. — Работу всё равно закончить не успею. Горе у меня: блок на тракторе полетел. Ремонтный только через неделю в нашу глушь доберётся. Так что выпить хочу. Отвлечься. С особо любимым соседом.
Мы прошли в зал. Самогонка у него была в таре серьёзной — такой и втроём за вечер не осилить. Я поначалу отказывался, но в итоге всё же согласился и немного выпил. Настроение стало ещё теплее, легче. А вот Иван, судя по всему, сбавлять обороты не собирался…. А вечером у меня свидание.
— Ты сегодня какой-то… приподнятый, — заметил он, наливая себе. — Не просто так же навоз с утра в хорошем настроении кидаешь.
— Есть причины, — ответил я уклончиво.
— Ну давай, колись, — прищурился он. — Не на службу ж тебе.
Я помолчал, потом всё же решил не юлить.
— Сегодня вечером у меня важное свидание. Я сделаю предложение.
Иван замер с рюмкой в руке, потом хмыкнул.
— Во как… — протянул он. — Это ты, значит, серьёзно?
Чтобы ускорить процесс и не застрять в этом разговоре надолго, я сходил и позвал деда Серафима. Втроём бутыль пошла быстрее. Зачем-то — сам не знаю зачем — я рассказал им всё.
— Вот так вот… — закончил я. — Так что мне бы эти посиделки на подальше перенести, но отказать не смог. Сегодня вечером всё решится.
— Так ты чего это… — нахмурился Серафим. — А Нинка-то замужняя. Как ты ей предложение делать собрался?
— Кольцо подарю, — спокойно сказал я. — Может, быстрее разведётся со своим забулдыгой.
— Ясно… — протянул Иван и опрокинул очередной стакан. — Ну ты, конечно, донжуан.
Он помолчал, потом добавил уже без смеха:
— Знаешь, бабы — это штука такая… как мой трактор. Никогда не знаешь, где тебя оставит. Ты бы подумал. Если она мужа бросить собирается — где гарантия, что ты на его месте не окажешься через годик-другой?
Слова его повисли в воздухе. Я ничего не ответил. Только посмотрел в окно, туда, где за огородами начинался лес — тёмный, тихий и будто слишком внимательно слушающий.
*******************
Проснулся я утром у себя в комнате, там, где стоит печь. До дивана, видно, не дошёл — так и расстелился на полу, на старом ковре. Лежал голышом, потолок плыл, во рту сухо, будто песком набили. В голове — пустота. Глухая, вязкая.
Ничего не помню.
Хотя нет… помню. После обеда мы в баню попёрлись. Парились, матерились, потом снова выпили. На этом память и обрывалась, будто ножом срезали.
В дверь постучали.
Глухо, настойчиво.
Я с трудом поднялся, натянул первые попавшиеся штаны, кое-как дошёл до сеней. На пороге стоял дед Серафим. Лицо серое, глаза бегают. Меня накрыло похмельем так, что в глазах потемнело.
— Ты, сынок, чего сидишь-то! — выпалил он шёпотом, но голос дрожал. — Там полдеревни сейчас сбежится… глазеть будут, как менты тебя упаковывают.
— Чего?.. — я опёрся о косяк. — Кого упаковывать?
— Тебя, — выдохнул он. — Ванька сказал… сказал, что это ты.
— Чего — я?
— Ну ты… Нинку-то убил. Её нашли в овраге сегодня поутру.
Слова ударили сильнее, чем любое похмелье. В голове будто щёлкнуло.
— Ванька и нашёл, — продолжал Серафим, торопливо. — Говорит, гусей своих пошёл искать. Пока бухали мы вчера, они у него разбежались. Вот и наткнулся… сразу про тебя вспомнил.
Я мгновенно протрезвел. Похмелье как рукой сняло. Сердце забилось глухо, тяжело.
— Что?.. — выдавил я. — Дед, ты о чём… как Нину?
— Да вот так… — он опустил глаза. — Собирайся давай. Бежать тебе надо. Я-то знаю — ты душа чистая. Вон, пианино каждый вечер играешь… да только больше никто и не поверит.
Он ещё что-то хотел сказать, но не успел.
Дверь распахнулась сама.
В дом вошли участковый и ещё несколько человек — по гражданке, но сразу было понятно: не просто так. Оперативники… С ними Иван. И какая-то бабка — видать, в понятые притащили.
— Ну, здравствуйте, — протянул незнакомый мент, оглядывая комнату. — Ответите нам на пару вопросиков?
Я открыл рот, чтобы сказать, что отвечу. Что мне скрывать нечего. Но в тот же миг внутри поднялась волна — злости, обиды, холодного понимания. Я сам в голове быстро сопоставил всё, как это выглядит: пьянка, сплентни, свидание, ночь, лес. И Нина. Мёртвая.
Я понял: сейчас меня просто не услышат.
И рванул.
Развернулся и плечом выбил окно. Стекло разлетелось с сухим хрустом. Я рухнул наружу, на землю. Несколько крупных осколков вонзились в руку и грудь — боль была резкая, жгучая, но я её почти не почувствовал.
Я бежал через двор, к калитке, не оглядываясь. Открыл её — и сразу понял: выхода нет.
Снаружи уже стояли ещё люди. Оперативники. И толпа — соседи, любопытные, кто в чём выбежал. Лица чужие, жёсткие. Кто-то уже всё для себя решил.
Меня скрутили быстро. Ударили о землю, заломили руки. Я смотрел в небо — чистое, утреннее — и думал только об одном: как легко в этой деревне человек становится зверем. И как быстро стая решает, кого сегодня рвать.
******************
В участке пахло старой краской и потом. Деревянные полы скрипели под ногами, будто жаловались на каждый шаг. Меня усадили за стол — простой, облупленный, с тёмными кругами от стаканов и прожжённой сигаретой кромкой. Стул был низкий, неудобный, спинка упиралась в лопатки так, что хотелось сутулиться. Наручники сняли, но ощущение металла на запястьях осталось, будто кожа их запомнила.
Участковый сел напротив. Не спешил. Перелистывал какие-то бумаги, нарочно медленно, давая тишине повиснуть. За спиной у него — портрет, облезлый, с косо прибитой рамкой. Лампочка под потолком гудела, иногда моргала, и в эти моменты лица в комнате будто менялись, становились чужими.
— Ну что, Анатолий Евгеньевич, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Давайте спокойно поговорим. Вы ж взрослый человек. Не мальчик.
— Я и говорю спокойно, — ответил я. Голос свой услышал будто со стороны — глухой, ровный, не мой. — Мне скрывать нечего.
Он поднял глаза. Смотрел долго, внимательно, будто примерял меня к тому, что уже решил.
— Вчера вы выпивали? — спросил он.
— Выпивали.
— С кем?
— С Иваном. Потом дед Серафим подходил. Потом баня.
— До которого часа?
Я задумался. Честно.
— Не знаю. После бани я был дома. Играл на пианино.
— Свидетели есть?
— Я один был.
Участковый кивнул, сделал пометку. Потом встал, вышел и почти сразу вернулся с другим — пониже ростом, сухим, с колючими глазами. Тот положил на стол свёрток.
— Узнаёте? — спросил.
Он развернул ткань. Нож. Мой. Старый, с тёмной рукоятью, с мелкой выщербиной у основания лезвия. Я этот скол помнил — лет десять назад на кости попал, когда барана резали.
— Узнаю, — сказал я. — Из моего дома.
— Вот, — следователь постучал пальцем по бумаге. — Обнаружен рядом с телом. Отпечатки — ваши. Других нет.
Комната будто сжалась. Воздух стал плотным, тяжёлым. Я посмотрел на нож, потом на них.
— Нож мой, — повторил я. — Но я им никого не резал. Он у меня в доме лежал. На кухне.
— Значит, вы его вынесли, — спокойно сказал сухой. — Пошли в лес. Там и…
— Нет, — перебил я. — Я ночью из дома не выходил.
— Это вы так говорите.
Я сжал кулаки. Почувствовал, как ногти впиваются в ладони.
В этот момент дверь распахнулась.
— Враньё всё это! — рявкнул знакомый голос.
В комнату ворвался дед Серафим. За ним — молодой милиционер, явно не успевающий за стариком. Серафим был красный, злой, глаза горели.
— Враньё! — повторил он, стукнув ладонью по столу. — Я с ним был! И после бани был! И ночью был!
— Гражданин, выйдите, — начал мент.
— Не выйду! — отрезал Серафим. — Я вам сейчас расскажу, как всё было.
Он повернулся ко мне, будто проверяя, держусь ли.
— Мы выпили, — продолжил он. — Немного. Для меня — так вообще ни о чём. Меня так, самогонка уже лет двадцать не берёт. Я потом ушёл. А он остался дома. И я слышал! — он ткнул пальцем в потолок. — Слышал, как он ночью играл. Пианино его. И пел. Пьяный, да. Но дома. До самой глубокой ночи.
— Вы уверены? — сухо спросил следователь.
— Уверен, — жёстко сказал Серафим. — Я рядом живу. Окна открыты были. Он и про свидание своё, видать, забыл.
В комнате снова повисла тишина. Следователь переглянулся с участковым. Тот поморщился.
— Ладно, — сказал он. — Продолжим.
Дверь снова открылась. Вошёл судмедэксперт — невысокий, сутулый, с уставшим лицом. Сел, не спрашивая.
— Я по поводу покойной, — сказал он сразу. — Есть нюансы.
Все замолчали.
— Раны ножевые есть, — продолжил он. — Поверхностные. Нанесены уже после… — он сделал паузу, подбирая слово, — после наступления смерти. Кровопотери соответствующей нет.
— А причина смерти? — спросил участковый.
— Разрыв сердца, — сказал эксперт. — Острое. На фоне сильнейшего испуга. Проще говоря, она от страха умерла.
Я выдохнул. Медленно. Как будто до этого не дышал.
— То есть… — начал сухо следователь.
— То есть, — перебил эксперт, — ножом её не убивали. Нож — позже. Возможно, кто-то нашёл тело и… — он пожал плечами, — не знаю. Но не причина.
В комнату заглянул ещё один милиционер, в грязных сапогах.
— Товарищи! — сказал он. — На месте следы нашли. Волчьи. Чёткие. Стая проходила.
Участковый встал, прошёлся по комнате, потер лоб.
— Значит так, — сказал он наконец. — Оснований держать нет…. Пока нет.
Он посмотрел на меня.
— Но далеко не уезжайте.
Меня отпустили под вечер. Мы с Серафимом добирались домой на автобусе. Старый «пазик» дребезжал, пах соляркой и мокрой одеждой. За окнами тянулись поля, темнел лес.
— Эх, — сказал Серафим, глядя в окно. — Надо было идти тогда…. Позавчера. Волков этих…
Я молчал. Смотрел на чёрную кромку леса.
И жалел. Жестоко, остро жалел, что не пошёл с ним тогда, когда он звал. Потому что мог все это предотвратить…. Наверное…
********************
Иван пропал. Просто с утра стало ясно: его нет. Дом закрыт, коровы не выгнаны, следов — никаких.
Мы сидели с участковым у него в кабинете. Окно было приоткрыто, с улицы тянуло пылью и запахом сена. Он курил одну за другой, я не курил вовсе — просто крутил в руках кепку, слушал, как за стеной кто-то ходит, хлопает дверьми, живёт обычной жизнью.
— Значит так, — сказал участковый. — Мотив у него мог быть. Баба. Убийство. Давление. Деревня зашепталась — не каждый выдержит.
— Он не убийца, — ответил я сразу. — И бежать ему некуда.
— Я и не говорю, что убийца, — вздохнул он. — Я говорю — пропал. А это уже плохо.
Мы перебрали всё: мог уйти в лес, мог поехать в город, мог сорваться с катушек. Но всё это не клеилось. Иван был не из тех, кто мечется. Он если решал — шёл до конца. А тут — будто его просто… выдернули.
— Поехали к Серафиму, — сказал участковый после паузы. — Старик что-то знает. Такие всегда знают.
Дом у Серафима был старый, перекошенный, больше похожий на охотничий сарай, чем на жильё. Но внутри — порядок. Всё по местам. Ружья вычищены, капканы смазаны, сети аккуратно свернуты. Жил он тем, что сам добудет: рыбалка, охота, грибы. Таких сейчас почти не осталось.
Серафим выслушал нас молча. Потом встал, достал из-под лавки старый армейский рюкзак.
— В лес пойдём, — сказал он. — Я эту тварь найду.
— Какую тварь? — спросил участковый.
— Ту, что девку напугала до смерти.
Я не стал спорить. Внутри всё уже давно решилось. Хотелось не правды — хотелось мести. Немедленной. Чёткой. Чтобы было куда деть эту глухую злость, что скопилась за последние дни.
Мы снарядились втроём. Ружья, патроны, ножи. Серафим взял ещё верёвку, топор и старый компас, которому доверял больше, чем любым картам. Вышли к лесу под вечер, когда солнце уже клонилось, а тени становились длинными и резкими.
К месту, где я собирался встретиться с Ниной, мы вышли почти без разговоров. Там воздух был другой — тяжёлый, настороженный. Трава примята, земля местами взрыта.
Серафим сразу присел, провёл пальцами по следу.
— Не стая, — сказал он уверенно. — Один ходил.
— Откуда знаешь? — спросил участковый.
— Смотри, — Серафим указал. — Шаг широкий. След глубокий. Один крупный зверь. Стая так не ходит. Глупости…
Он помолчал, потом добавил, уже тише:
— Варги это.
Мы переглянулись.
— Кто? — переспросил я.
— Варги, — повторил он. — Не совсем волки. И не псы. Старые твари. Одиночки. Ходят только по ночам. Днём сидят в норах, глубоко, где солнце не достаёт. Умные. Человека не боятся. Иногда… — он замялся, — иногда слишком умные.
Мы пошли по следу. Он уверенно тянулся к оврагу — тому самому, где нашли Нину. Там Серафим остановился.
— Нет, — сказал он. — Тут он уже уходил. Не сюда нам надо.
Мы свернули глубже в лес. Плутали меж кочек, корней, поваленных деревьев. Лес сгущался, темнел, будто нарочно сбивал с пути. И вдруг — нора. Большая. Слишком большая для лисы. Края вытоптаны, земля свежая.
— Здесь, — сказал Серафим.
Мы развели костёр. Стали выкуривать. Дым пошёл густой, едкий. Ждали. Минут десять -пятнадцать. Лес молчал.
И вдруг — движение. Из норы выскочило нечто огромное. То ли волк, то ли пёс. Высокий, жилистый, с непропорционально длинными лапами. Глаза — жёлтые, злые. Он рванул в сторону, но мы были готовы.
Выстрелы прозвучали почти одновременно.
Зверь рухнул, дёрнулся ещё раз — и затих.
Мы подошли осторожно. Серафим долго осматривал тушу, молчал. Потом выпрямился.
— Не он, — сказал наконец.
— Как не он? — спросил участковый.
— Следы не те, — Серафим покачал головой. — Похожие. Но не те. Этот — обычный. Крупный, да. Злой. Но обычный.
Он посмотрел в темноту леса.
— А тот… тот ещё где-то ходит.
Костёр потрескивал. Ночь медленно опускалась на лес. И всем нам стало ясно: мы только коснулись края этой истории. Настоящая охота ещё впереди.
*************
Я сначала даже не понял, что именно зацепило взгляд. Не движение — скорее, как если бы часть леса на мгновение стала чужой. Меж стволов, там, где тьма гуще, чем должна быть, скользнула тень. Не звериная , слишком вытянутая. Человек. Кожаная куртка коротко блеснула в лунном просвете между ветками — и всё. Лес снова стал обычным, если вообще в ту ночь можно было назвать его обычным.
Сердце ударило так, будто кто-то с размаху ткнул кулаком изнутри. Потом ещё раз. И ещё. Кровь хлынула к вискам, зашумела в ушах, и вместе с этим пришло странное тепло — не снаружи, а глубоко под кожей, в костях, в позвоночнике. Я хотел окликнуть Серафима, хотел сказать, что там кто-то есть, но язык будто прилип к нёбу.
А потом мир поплыл.
Не так, как плывёт от самогона или усталости. Иначе. Резче. Цвета стали глухими, запахи — слишком яркими. Я вдруг почувствовал землю: влажную, холодную, с прелыми листьями, с мышиными ходами под корнями. Услышал, как далеко, за оврагом, шуршит ночная птица. Услышал дыхание Серафима. Участкового. Их страх.
Я помню глаза деда. Расширенные, стеклянные. Он смотрел не на меня — на что-то, что выходило из меня наружу.
Я попытался отступить, сделал шаг — и не узнал собственное тело. Оно было тяжёлым, чужим, будто меня разом пересобрали, забыв спросить. Плечи повело вперёд, позвоночник выгнулся, хрустнул так, что я вскрикнул — коротко, сорвано. Руки потянулись к земле сами, пальцы свело судорогой, кости внутри будто плавились и снова застывали, меняя форму.
— Стой! — крикнул кто-то, но голос утонул в треске крови в ушах.
Я увидел, как Серафим и участковый вскидывают ружья. Стволы дрожали. Они целились в меня, но не в человека. В зверя.
Выстрелы ударили сразу, почти слитно. Вспышки резанули по глазам. Я ждал боли — настоящей, смертельной. Ждал, что сейчас всё оборвётся.
Но вместо этого меня швырнуло в сторону, как мешок. Земля ударила в бок. Я перевернулся, задыхаясь, и вдруг понял, что дышу иначе — глубже, шире, полной грудью.
Я опустил взгляд.
Груди не было. Не человеческой. Там, где должна быть кожа и ребра, была густая, тёмная шерсть, под которой ходили мощные мышцы. Я провёл по себе лапой — не рукой. Лапой с толстыми пальцами и когтями, которые оставляли борозды в земле.
Меня накрыло животным ужасом. Не мыслью — инстинктом. Захотелось бежать. Спрятаться. Исчезнуть.
И в этот момент он появился.
Тот самый. В кожаной куртке. Теперь близко, слишком близко. Лицо напряжённое, сосредоточенное, без ненависти — как у человека, делающего тяжёлую, но нужную работу. Он не стал кричать. Просто поднял дробовик.
Грохот был другим. Глухим, тяжёлым. Удар в плечо пришёлся так, будто в меня вбили раскалённый лом. Мир на мгновение стал белым. Злость вспыхнула — дикая, слепая, рвущая. Хотелось рвать, кусать, бросаться.
Но боль оказалась сильнее.
Она прожгла всё. Страх вытеснил ярость, как вода — огонь. Я заскулил. По-настоящему. Низко, жалко, не стыдясь. И пополз — неуклюже, цепляясь когтями, к ближайшей кряге, под корни, в тень, туда, где темно и тесно.
Я вжался в землю, дрожа всем телом. Лес снова стал врагом. Каждый звук — угрозой.
Они подошли не сразу. Я чувствовал, как они приближаются. Серафим. Участковый. Тот, в куртке. Трое. Они окружили меня, и сверху на меня смотрели.
Кто-то сказал что-то тихо. Я не разобрал слов.
А потом тьма сомкнулась. Резко. Без снов. Как если бы кто-то просто задул свечу внутри меня.
******************
Я лежал, уставившись в потолок, и долго не мог понять — где сон, а где явь. Потолок был мой: с тенью от балки, которую я знал с детства. В углу тихо потрескивало — кто-то подбросил в камин тонкие поленья, сырые, с шипением. Запах дыма смешивался с чем-то чужим — горьким, железным, не деревенским.
— Ну вот, — сказал мужик, наклоняясь ближе. — Вернулся.
Он протянул руку. Ладонь крепкая, сухая, без мозолей — не крестьянская и не рабочая. Я отдёрнулся, сел резко, так что в глазах потемнело.
— Ты кто такой… — голос сорвался. — Ты… ты был там.
Слова вышли сами, ещё до того как я успел подумать. Он не стал отнекиваться. Только усмехнулся краешком рта, будто ждал этого.
— Был, — спокойно сказал он. — И здесь тоже буду, пока не разберёмся.
Я провёл ладонью по груди — кожа обычная, рубаха моя, льняная, с заплаткой у ворота. Но память никуда не делась. Она сидела внутри, горячая, живая: хруст веток под лапами, запах крови, страх — чужой, звериный, и свой, человеческий, когда понял, что не остановиться.
— Мне приснилось, — начал я, цепляясь за эту мысль. — Приснилось, будто я… будто волком стал. А ты… ты стрелял.
— Не приснилось, — перебил он мягко, так, что дальше врать самому себе стало невозможно. — Это было. И если бы я не стрелял, ты бы сейчас здесь не лежал.
Он отошёл к столу, сел, положив на колени кожаные перчатки. Я только теперь разглядел его как следует: волосы тёмные, убраны назад, лицо худое, не старое, но и не молодое — будто человек давно живёт бессонными ночами. Куртка кожаная, потёртая, на поясе — ножны, какие-то склянки, патронташ не охотничий, а аккуратный, собранный с умом.
— Андрей, — сказал он, заметив мой взгляд. — Просто Андрей.
— А я… — начал было я и осёкся. Имя сейчас ничего не значило. Значило другое. — Что со мной?
Он долго молчал, будто взвешивал, сколько сказать сразу. За окном скрипнула ветка, где-то прокричала ранняя птица. Утро было обманчиво мирным.
— В лесу был варг, — сказал он наконец. — Не сказка и не бабьи россказни. Человек, заражённый ликантропией. Это не проклятие и не кара — это болезнь. Но болезнь такая, что хуже любой кары.
Я сжал пальцы. Слово было чужое, но внутри что-то откликнулось, будто я его всегда знал.
— Тот волк… — начал я.
— Не тот, — сразу ответил Андрей. — Того вы убили. Обычного. Большого, злого, но обычного. А варг ушёл. И не один ты от него пострадал.
Он наклонился вперёд, понизив голос.
— Он кусает не чтобы убить. Он передаёт. Как заразу. Ты был в лесу. Один. Испуганный. Этого достаточно.
— А Нина… — я запнулся. — Сосед мой. Ванька.
Андрей кивнул, и по этому кивку я понял больше, чем по словам.
— Он тоже. Но у него хуже.
— Почему?
Андрей посмотрел прямо, не отводя глаз.
— Потому что он уже ел человеческое мясо.
Слова легли тяжело, будто кто-то поставил на грудь камень.
— У молодых, — продолжил он, — клыки белые. Чистые. Они ещё помнят, кто они и процесс считается обратимым. У тех, кто попробовал человеческое мясо, они желтеют. Не сразу, но быстро. И назад дороги почти нет.
Я вспомнил глаза в темноте. Жёлтые. Нечеловеческие. Меня передёрнуло.
— А у меня? — тихо спросил я.
Он не ответил сразу. Поднялся, подошёл ближе, внимательно посмотрел, будто сквозь кожу.
— У тебя есть шанс, — сказал он наконец. — Ты испугался. Ты спрятался. Ты не пошёл до конца. Это важно.
Я опустил голову. Перед глазами снова встала та ночь: как хотелось заскулить, исчезнуть, стать маленьким.
— Он понял, что за ним придут, — продолжил Андрей. — И решил сделать ход первым. Подставить тебя. Следы, нож, подкинутые к трупу женщины…. Всё сходилось слишком аккуратно… на тебе... у них нет пощады даже к своим.. выживает сильнейший.
В этот момент заскрипела дверь, и в избу вошёл Серафим.
— Очнулся, — буркнул дед. — Ну слава богу.
Он посмотрел на меня пристально, не как старик, а как охотник, проверяющий — жив ли зверь.
— Значит так, — сказал участковый, снимая фуражку и кладя её на стол. — К вечеру пойдём на вторую вылазку. Тянуть нельзя наши ребята днем будут прочесывать лес, уже есть зацепка из соседнего села девушка с этим вашим трактористом встречается... будем ловить на живца..
— Правильно, — поддержал Андрей. — Он уже понял, что его ищут. И если уйдёт дальше — будет хуже.
Мы молча собрались. Никто не говорил лишнего. Пили, ели, как перед долгой дорогой. Слова были не нужны — каждый думал о своём. Я — о том, как тонка оказалась грань между человеком и тем, что ходит по ночам. И о том, что сегодня ночью мне придётся снова войти в лес. Только уже зная, что лес смотрит на меня иначе.
*******************
Глаза.
Я не мог от них оторваться, даже когда он исчез в темноте. Они светились слишком ярко — не отражением, не отблеском костра или луны, а своим, внутренним светом, как у зверя, который уже давно не принадлежит ни ночи, ни лесу, а чему-то третьему. И луна… луна в ту ночь была не просто над головой. Она тянула. Давила. Словно кто-то невидимый осторожно, но настойчиво вытягивал из меня жилу за жилой, память за памятью, пытаясь освободить место для чужого.
Иногда мне казалось, что стоит сделать шаг — и я перестану быть собой окончательно.
Девушка шла по тропинке медленно, будто боялась спугнуть сам лес. Подставная, как её называли между собой, но от этого не менее живая: дыхание рвалось в груди, пальцы сжимали ремешок сумки, плечи подрагивали от холода и страха. Даже здесь, в глубине, оставались следы человеческой жизни — вытоптанная колея, старые зарубки на стволах, полусгнивший мосток через ручей. Места, где раньше ходили. Где привыкли чувствовать себя в безопасности.
Наряд милиции растянулся вдоль зарослей почти на километр. Люди лежали в траве, сидели за валежником, прятались за корнями. Кто-то курил, пряча огонёк в ладони, кто-то шептал проклятия на комаров, кто-то просто молчал, вслушиваясь в ночь. Радиостанции шипели глухо, как больные звери. В этой цепочке всё казалось правильным, выверенным — кроме меня.
Андрей шёл рядом. Не вплотную, но так, чтобы я чувствовал его присутствие. От него пахло кожей, металлом и чем-то ещё — не лесным и не городским. Он говорил тихо, почти без интонаций, но каждое слово ложилось тяжело.
— Сразу договоримся, — сказал он, не глядя на меня. — Если дёрнешься. Если поведёт. Если начнёшь делать не то, что делают остальные… я не буду тянуть.
Я кивнул. Горло пересохло.
— Пули у меня серебряные, — добавил он так же спокойно. — Работают быстро. Боли почти не будет.
— Ты мне это сейчас для успокоения говоришь? — спросил я.
Он усмехнулся уголком рта.
— Нет. Для честности.
Из всех здесь присутствующих он действительно был единственным, кто мог одолеть тварь. Не по званию, не по должности — по знанию. Откуда он знал о волколаках, о заражении, о признаках, о том, как отличить молодого от того, кто уже перешёл черту, — он не рассказывал. И вопросов не любил. Было ясно одно: человек он крайне непростой. Такие не появляются случайно в деревне, где даже автобус ходит через день.
Дед Серафим всё время потирал руки. Не от холода — от нетерпения. В глазах у него было странное, почти мальчишеское оживление.
— Лучшая охота в моей жизни, сынки, — прошептал он, пригибаясь к земле. — Вот уж точно… ради такого стоило дожить. Не медведь, не волк… а что-то настоящее.
— Дед, — буркнул я, — ты бы поосторожнее. Это не байка у костра.
— А я и не шучу, — серьёзно ответил он. — Я всю жизнь в лесу. И если сегодня сдохну — так хоть знал, за что.
Наш участковый в операции не участвовал. Остался в деревне — официально «для поддержания порядка». Вместо него был старший капитан, оперуполномоченный, сухой, жилистый мужик с усталым лицом. Он всё это время держался от нас чуть в стороне, разговаривал коротко, резко.
— Сказки всё это, — сказал он Андрею, когда мы остановились у края тропы. — Волки, всякие варги… Мне нужен человек. Маньяк. Либо псих, либо умный сукин сын, который решил косить под зверя, чтобы на него всё списали.
— А раны? — спокойно спросил Андрей. — Следы? Вскрытие?
— Имитировать можно что угодно, — отрезал капитан. — Вы, охотники, сами чего только не понапридумываете. Главное — чтобы потом не оказалось, что мы тут людей стреляем по суевериям.
— Если выйдет он, — тихо сказал дед Серафим, — ты первый поймёшь, капитан. Только поздно будет.
Капитан ничего не ответил. Только поправил кобуру и посмотрел на луну с таким выражением, будто она лично его раздражала.
А луна тем временем поднималась выше. Свет её стал плотным, холодным, словно его можно было резать ножом. Она звала. Я чувствовал это телом. В груди что-то отзывалось, тянулось, как зверь на цепи. Хотелось выйти из укрытия. Вдохнуть полной грудью. Позволить себе стать тем, кем она меня уговаривала быть.
— Держись, — шепнул Андрей, не оборачиваясь. — Не смотри на неё. Смотри под ноги. Считай шаги, если надо.
— А если не поможет?
— Тогда я выполню обещание.
Где-то впереди девушка оступилась, тихо вскрикнула. Этот звук прошёл по лесу, как струна. Трава зашевелилась. В глубине чащи что-то ответило — не воем, не рычанием. Шорохом. Тяжёлым, уверенным.
Капитан вскинул руку, подавая знак.
— Внимание. Всем. Контакт возможно преступник.
Я сглотнул. Луна снова дернула меня за нутро. И где-то очень глубоко, под страхом, под разумом, под всем человеческим, во мне отозвался чужой, знакомый до дрожи отклик.
*****************
Оно металось между деревьями так быстро и смертельно точно, что глаз не успевал за движением. Не бег — рваные скачки, будто сам лес отталкивал его, помогал, выбрасывал вперёд. Тени ломались, кусты взрывались треском, ветви гнулись и отлетали, словно сухие спички.
Кто-то закричал.
Потом грянули выстрелы.
Стреляли наугад, по шорохам, по пустоте между стволами. Вспышки разрывали ночь, грохот дроби глушил слух. Запах пороха смешался с сыростью мха и гнилью листвы. Я видел, как Серафим сорвался с места — старик вдруг стал лёгким, как молодой, — с воплем ринулся в чащу, стреляя куда-то в темноту, словно знал, куда бьёт. Его голос утонул между деревьями.
Капитан стоял всего в метре от меня. Я успел заметить, как он стиснул зубы, как дрогнула щека, как рука с пистолетом чуть опустилась — и в тот же миг его дёрнуло назад. Не ударило, не сбило — именно дёрнуло, резко, как куклу за нитку. Кусты сомкнулись, раздался хрип, короткий, влажный, и звук ломающихся костей, от которого внутри всё сжалось в ледяной ком.
Мы не видели тварь.
Но я знал — она здесь.
Она была в каждом шорохе, в каждом колебании воздуха, в том, как вдруг стихли выстрелы, как люди замерли, не решаясь дышать. Лес будто присел, затаился вместе с нами.
И в этой тишине я увидел их.
Не схватку — битву. Не людей — существ.
Оно выпрямилось во весь рост, выходя на поляну, и лунный свет наконец дал ему форму. Огромный волкочеловек, выше человека на голову, плечи широкие, грудь мощная, будто вырубленная из корня дуба. Шерсть тёмная, с проседью, спутанная, местами слипшаяся от крови. Морда вытянутая, клыки длинные, жёлтые, блестящие, как старые ножи. Глаза — не звериные и не человеческие, а пустые, голодные, знающие вкус плоти. Когти — кривые, чёрные, такими не рвут — такими вспарывают.
Андрей стоял напротив.
И в тот миг я понял: он тоже не до конца человек.
Он двигался иначе — ниже к земле, мягче, быстрее, чем позволяли бы обычные суставы. В его прыжках была звериная лёгкость, в ударах — ярость, отточенная опытом. Он бил не наугад — в шею, в сухожилия, в бок. Их столкновение было мощным, тяжёлым, будто сталкивались два валуна. Когти скрежетали по металлу, зубы щёлкали в пустоте, кровь летела тёплыми брызгами.
Но Андрей проигрывал.
Я видел, как когти полоснули его по ноге — не царапина, а глубокий, рваный разрез, от которого он споткнулся. Потом удар в бок — ткань куртки лопнула, кровь хлынула сразу, тёмная, густая. Он всё ещё держался, но силы уходили. И когда он рухнул на бок, я понял: ещё миг — и всё.
Луна в тот момент стала не светом, а голосом.
Она тянула, звала, требовала. Всё внутри меня рвалось к ней, к этой силе, к этой ярости. Я понял — если сейчас не поддамся, Андрей умрёт. Все умрут. И, возможно, я тоже — просто чуть позже.
И я поддался.
Мир снова поплыл. Кости будто загорелись, мышцы рвались и собирались заново, кожа жгла, как от кипятка. В голове не осталось слов — только вой, только боль, только сладкое ощущение освобождения. Я перестал быть человеком. Я перестал быть собой.
**********
Когда сознание вернулось, я лежал рядом с трупом.
Существо было мертво. Шерсть слиплась, грудь разворочена, глаза погасли. Я чувствовал его запах — густой, тяжёлый, с примесью человеческого. Андрей, хромая, доковылял до нас. Лицо бледное, губы посинели, но глаза — ясные.
Он протянул мне руку.
— Спасибо, — сказал он.
Потом вынул нож. Разрезал грудную клетку твари и вытащил сердце — ещё горячее, пульсирующее, живое. Пар поднимался от него в холодный воздух.
Он протянул его мне.
— Жри. Сейчас. Пока бьётся. Только так избавишься от проклятия.
Я не спорил.
Я вцепился зубами в тёплую, скользкую массу. Кровь хлынула в рот, густая, железная. Меня вывернуло от отвращения и одновременно накрыло странным облегчением. Сердце билось, а потом — остановилось.
И вместе с ним потух свет.
Последнее, что я помню, — луну, уходящую за облако, и ощущение, будто кто-то наконец отпустил меня…
******************
ЭПИЛОГ.
Я сидел в своём доме и играл на пианино.
Крышка была поднята, струны тихо звенели от каждого прикосновения, будто инструмент сам вспоминал, кем он был когда-то и зачем вообще стоял в этом зале. Камин тлел лениво, без жара, лишь давал свет. Огонь шевелился, и тени ползли по стенам, цепляясь за углы, за балки, за старые трещины в бревнах.
Серафим устроился поодаль, у стола. Разливал бражку не спеша, с уважением, будто совершал важный обряд. Ел вчерашние конфеты — те самые, что остались после моего дня рождения, уже раскрытые, подсохшие, с липкими фантиками. Запивал их стопкой самогона, снова и снова, крякал, утирал усы рукавом и смотрел на огонь, будто видел в нём что-то своё, давнее.
Я играл отчаянную мелодию. Не весёлую и не злую — усталую. Музыку, в которой было слишком много прожитого и слишком мало надежды. Пальцы сами находили нужные клавиши. Я не думал о нотах. Я просто позволял звукам выходить наружу, как выходит из человека то, что долго держал внутри.
Андрей стоял у стены, почти в тени. Он слушал молча, не перебивал. Потом подошёл ближе и коротко похлопал меня по плечу — без дружбы, без тепла, просто как факт.
Сказал спокойно, почти буднично:
— Я всё-таки должен буду тебя убить. Не сейчас. Пока ты живёшь как человек — можешь жить. Но если оступишься… если я узнаю, что ты не справился с жаждой… если зверь снова выйдет наружу — я приду. И сделаю то, что должен.
Я даже не повернул головы.
Музыка не прерывалась. Она шла сквозь меня, и слова Андрея тонули в ней, как тонут камни в глубокой воде. Я слышал их — но не принимал. Не потому, что не верил. А потому, что сейчас это не имело значения.
Я просто играл.
В зеркале напротив камина я видел себя. Лицо — обычное, усталое, чуть постаревшее. Но глаза… глаза светились. Жёлтые, горячие, чужие.
От ликантропии я вроде бы избавился, так сказал Андрей, так говорил разум. Но ночью, особенно в полнолуние, этот свет возвращался.
Может быть, зверь всё ещё где-то во мне. Не в когтях и клыках, а глубже — в тишине между ударами сердца, в том, как я слушаю лес, в том, как реагирую на луну.
Я надеюсь, что мы с вами об этом не узнаем никогда.
Пианино звучало. Серафим наливал. Огонь догорал.
А за окнами стояла ночь — тёмная, терпеливая, всё помнящая.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА