Мне казалось, что самое страшное — похоронить тётю и остаться с её пустой квартирой один на один. Ошиблась: самое страшное — когда на эту пустоту тут же претендуют те, кто обещал быть рядом.
***
— Даша, давай без театра, — Илья положил на стол папку так, будто это не бумаги, а приговор. — Тут просто доверенность.
— «Просто»? — я даже не открыла. — Ты мне сейчас предлагаешь просто дать тебе право продать квартиру, которая ещё даже не оформлена?
— Она будет оформлена, — он улыбнулся той улыбкой, которой обычно продавал клиентам «выгодную рассрочку». — И мы её сразу продадим. Быстро. Без нервов.
— Без нервов? — я перевела взгляд на Зою Петровну. — А вы чего молчите? Вы же обычно первая.
Зоя Петровна, моя свекровь, сидела с таким видом, будто пришла не ко мне домой, а на педсовет — только дневников не хватало.
— Даша, не надо устраивать сцен, — сказала она мягко, но в этой мягкости было то самое «я всё равно решу». — Семья должна действовать сообща.
— Семья? — я хмыкнула. — Семья — это когда меня хотя бы спрашивают, что я хочу. А не ставят перед фактом: «продадим».
Илья резко выдохнул.
— Ты хочешь жить в тёткиной хрущёвке? В этих обоях с ромашками? — он ткнул пальцем в папку. — Или хочешь нормальную жизнь? Ипотеку закрыть. Машину не потерять.
— Так, стоп, — я прищурилась. — Какую «не потерять»?
Зоя Петровна чуть наклонилась вперёд.
— Илья тебе не говорил? — она посмотрела на сына с укором, будто он принёс четвёрку по поведению. — У него временные трудности. Ничего страшного.
— Временные трудности, — повторила я. — Это когда чай закончился. А «не потерять машину» — это когда ты залез куда-то так, что уже дымит.
Илья ударил ладонью по столу. Не сильно. Но достаточно, чтобы Кира из своей комнаты перестала печатать и замолчала.
— Да! — он повысил голос. — Я залез. Потому что я один тяну! Потому что ты то «не хочу в офис», то «мне надо себя искать»!
— Илья, — я медленно поднялась, — я работаю. И Киру я тоже тяну. А ты сейчас хочешь тёткину квартиру… на что? На твои «временные трудности»?
— На наш общий долг, — вмешалась свекровь. — Мы же все живём вместе. Значит, всё общее.
— Нет, — я сказала тихо. — Я живу с вами. Но это не значит, что я — ваш банк.
Илья раскрыл папку. Там лежала доверенность и… ещё лист.
— Вот, — он ткнул. — Предварительный договор с риэлтором. Я уже договорился. Они готовы взять за три дня. Цена нормальная.
— Ты уже договорился? — я почувствовала, как у меня холодеют пальцы. — То есть ты уже всё решил. Без меня.
— Потому что если с тобой обсуждать, мы утонем, — прошипел он. — Ты умеешь только сомневаться.
Зоя Петровна вздохнула театрально.
— Даша, ты же взрослая женщина. Ты должна понимать: имущество — это инструмент. Не святыня.
— А я-то думала, — я посмотрела ей в глаза, — что святыня — это «не предавать своих». Но у нас, вижу, программа другая.
Из комнаты вышла Кира. В спортивных штанах, с телефоном в руке, с выражением лица «я всё слышала, и мне противно».
— Мам, — сказала она ровно, — если они начнут орать, я уйду к Лере.
— Никуда ты не уйдёшь, — отрезал Илья. — Это мой дом тоже.
Кира подняла брови.
— А вы мне кто? — спросила она холодно. — Вы мне отчим. И сейчас вы говорите с моей мамой так, как мой отец никогда не говорил. Даже когда уходил.
Я сглотнула. Потому что попадание было точным. И потому что в этот момент я поняла: эта кухня больше не моя территория. Тут уже идёт захват.
— Даша, — Илья понизил голос, стал «разумным», — подпиши. И всё. Мы выдохнем. Потом купим новое. Ты же хочешь ребёнка, да? Нормальные условия?
Зоя Петровна тут же подхватила:
— Конечно хочет. Но ребёнок — это ответственность. А ответственность — это стабильность. А стабильность — это деньги.
— А доверенность — это петля, — сказала я. — Илья, я не подпишу.
Он замер.
— То есть ты выбираешь квартиру вместо семьи?
— Я выбираю себя, — ответила я. — Потому что вы меня уже выбрали… как ресурс.
Тишина была густая, как суп, который забыли помешать.
Илья вдруг усмехнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда по-другому. Я найду способ.
— Попробуй, — сказала я и сама испугалась, как спокойно это прозвучало.
***
Тётя Рая была из тех женщин, которые не сюсюкают и не жалуются. Сказала бы: «Дашка, не кисни. Делай, что должна».
Но её уже не было, и мне приходилось делать самой — даже когда внутри хотелось лечь лицом в подушку.
— Ты плакать будешь? — спросила Кира в день похорон, когда мы стояли у подъезда тёти и ждали машину.
— Буду, — честно сказала я. — Только позже.
— А сейчас?
— Сейчас я должна держаться. Потому что если я расползусь — нас с тобой собирать никто не будет.
Кира кивнула, как взрослая. Слишком взрослая для пятнадцати.
На поминках Илья сидел рядом и играл роль «идеального мужа»: подавал тарелки, улыбался соседям, говорил: «Держись, Даш».
И только один раз наклонился и прошептал мне в ухо:
— Ты же понимаешь, что квартиру надо продавать?
Я тогда даже не сразу осознала смысл.
— Ты сейчас серьёзно? — шепнула я. — Мы тётю только что похоронили.
— Даш, — он вздохнул так, будто это я странная, — жизнь продолжается. Ты взрослая.
После поминок Зоя Петровна приехала «поддержать». Поддержка выглядела так: она прошлась по тётиной двушке, как оценщик, и сказала:
— Ну, жить тут нельзя. Всё старое.
— Тут жили люди, — ответила я. — И мне сейчас не до дизайна.
— А мне до твоего будущего, — невозмутимо сказала она. — Тётя умерла. Прости, но это факт. А факт — это актив.
Илья тогда молчал. Но молчал так, как молчат согласные.
— Даша, — сказала свекровь, — ты ведь понимаешь, что ты в браке. Илья тоже имеет отношение к тому, что вы вместе.
— И какое он имеет отношение к тётиной квартире? — я посмотрела на неё в упор.
— Прямого — никакого, — улыбнулась она. — Но семья — это система. И мы сейчас должны думать системно.
Я тогда впервые почувствовала: у них в голове я — не человек. Я — «элемент системы», который почему-то начал задавать вопросы.
Вечером, когда мы с Кирой вернулись домой, Илья начал с порога:
— Не усложняй.
— Это ты не усложняй, — сказала я. — Ты видел, как твоя мать ходила по квартире? Как по рынку.
— Она практичная. И она права.
— Она права? — я повысила голос. — Она сказала «актив» про дом, где тётя прожила тридцать лет!
Илья раздражённо стянул куртку.
— Твоя тётя мне никто.
— Вот. — Я ткнула пальцем в воздух. — Вот оно. «Никто». Поэтому и квартира — «ничья», да?
Он бросил куртку на стул.
— Даша, хватит. Ты хочешь быть бедной принципиальной женщиной или нормальной женой?
— А «нормальная жена» — это какая? — я прищурилась. — Та, которая отдаёт то, что ей досталось, потому что у мужа «трудности»?
Илья резко развернулся ко мне.
— Ты не понимаешь! Я… я влез в историю. Я думал, вырулю. Но рынок просел, партнёр кинул, и теперь мне надо закрыть дыру.
— Какая дыра? — я почувствовала, как у меня дрожит голос.
— Триста восемьдесят тысяч.
Кира, стоявшая у двери своей комнаты, тихо сказала:
— Мам, это много.
— Это не просто много, — сказала я. — Это очень конкретно. И очень подозрительно.
Илья шагнул ближе.
— Я не вор. Я просто… ошибся.
— А теперь я должна исправлять твою ошибку своей квартирой? — спросила я.
— Нашей, — автоматически поправил он.
— Нет, — я сказала. — Она тёти Раи. И моя. И всё.
Он посмотрел на меня так, будто я предала его первой.
— Тогда ты меня не любишь, — сказал он.
Я даже засмеялась. Нервно.
— Илья, не манипулируй. Любовь — это не подпись под доверенностью.
Он ушёл спать в зал, громко хлопнув дверью.
А я сидела на кухне и смотрела на чашку, в которой остывал чай.
И думала только одно: если он уже «влез», значит, он уже начал врать.
Вопрос только — сколько и в чём именно.
***
Через неделю после нашего кухонного «саммита» я вернулась с работы раньше.
И услышала в коридоре чужой голос:
— О, планировка хорошая. Тут можно стену снести…
Я замерла. Снести — что? Мою жизнь?
На кухне сидел мужчина лет сорока в пуховике, с папкой и самодовольной улыбкой.
Илья стоял рядом, слишком бодрый.
— Даша, — сказал он так, будто всё нормально, — познакомься. Это Антон, риэлтор.
— Антон, — я повернулась к нему, — вы что тут делаете?
Антон улыбнулся профессионально.
— Илья сказал, вы в курсе. Мы просто обсуждаем стратегию продажи.
— Стратегию чего? — я медленно сняла пальто. — Илья, ты совсем?
Илья начал раздражаться уже на первом моём слове.
— Даша, не позорься. Всё взрослые люди.
— Взрослые люди — это те, кто спрашивают согласие, — сказала я. — Антон, извините. Никакой продажи не будет. До свидания.
Антон поднял руки.
— Я без конфликтов, правда. Мне сказали, что всё решено. Я уйду.
Он ушёл быстро, будто почувствовал: тут сейчас будет не сделка, а скандал без комиссий.
Как только дверь закрылась, Илья взорвался:
— Ты понимаешь, что ты делаешь?!
— Я? — я почти шептала. — Это ты привёл чужого мужика в дом и обсуждал продажу моей квартиры!
— Она ещё даже не твоя, — выплюнул он. — Оформление не закончено.
— А вот когда станет моей — тогда и поговорим.
Илья схватил телефон.
— Мама права. С тобой невозможно. Ты всё превращаешь в драму.
— О, — я кивнула, — конечно. «Мама права». Как удобно: у тебя всегда есть женщина, которая думает за тебя.
Он шагнул ко мне ближе.
— Подпиши доверенность. Сегодня.
— Нет.
— Тогда, — он понизил голос, — я сам решу.
— Как? — я уставилась на него. — Подделаешь подпись? Украдёшь документы?
Он замолчал на секунду. И эта секунда сказала больше любых слов.
Кира вышла из комнаты, как в прошлый раз — ровная, собранная, злая.
— Мам, собирай вещи, — сказала она. — Мы поедем в тётину квартиру.
— Кира, — я попыталась улыбнуться, — не командуй.
— Мам, — она подняла на меня глаза, — он нас выдавит. А потом скажет, что «так получилось». Давай уйдём первыми.
Илья усмехнулся.
— Ты её слушаешь? Ребёнка?
Кира резко развернулась к нему.
— Я не ребёнок. Я человек, который видит, что вы делаете.
— И что же я делаю? — он скрестил руки.
— Вы продаёте маму, — сказала Кира. — Вместе с метрами.
Мне стало физически больно от этой фразы.
Потому что она была точной.
Я сказала тихо:
— Илья, я уезжаю. На время.
— Куда? — он напрягся. — Ты что, решила меня шантажировать?
— Я решила не жить в доме, где меня ставят перед фактом.
Зоя Петровна, конечно, позвонила через десять минут. Как по расписанию.
— Даша, ты что творишь? — голос у неё был ледяной. — Ты семью рушишь.
— Нет, Зоя Петровна. Семью рушат не те, кто уходит. Семью рушат те, кто считает, что женщина должна молчать.
— Ты неблагодарная. Мы тебя приняли. Мы Киру приняли.
— Приняли? — я рассмеялась. — Как котёнка, который должен быть тихим и милым?
— Ты перегибаешь.
— А вы — привыкли гнуть, — сказала я. — До свидания.
Я сбросила звонок и впервые в жизни не испытала вины.
Испытала только усталость. И ясность.
Через два часа мы с Кирой стояли в тётиной квартире среди ромашковых обоев и старого шкафа.
— Мам, — Кира села на диван, — тут хоть воздух нормальный.
Я кивнула.
— Тут нет людей, которые говорят «подпиши» вместо «пожалуйста».
Мы молчали.
А потом мой телефон снова завибрировал.
Сообщение от Ильи:
«Не делай глупостей. Завтра приеду. Документы привези. И ключи оставь».
Я посмотрела на экран и поняла: завтра будет не разговор.
Завтра будет попытка силой.
***
На следующий день Илья приехал не один.
С ним была Зоя Петровна и… какая-то женщина с папкой.
— Даша, — свекровь прошла в комнату, огляделась, — ну вот. Нищета. Ты сюда ребёнка привезла?
— Это не «нищета», — сказала я. — Это квартира моей тёти. И тут пока безопаснее, чем рядом с вами.
Женщина с папкой представилась быстро:
— Я Светлана, юрист. Мы хотим урегулировать вопрос цивилизованно.
— Цивилизованно? — я кивнула на Илью. — Он вчера требовал ключи «оставь». Это у вас цивилизация?
Илья сел на стул, будто пришёл на переговоры.
— Даша, слушай. У меня два варианта. Либо ты подписываешь, и мы закрываем долги. Либо я подаю на развод и делаю так, что тебе будет сложно.
— Чем? — я не моргнула. — Чем ты меня напугаешь?
— У тебя зарплата серая, — сказал он спокойно. — В суде это пригодится.
Кира резко вскочила.
— Вы угрожаете моей маме?
Зоя Петровна тут же повернулась к ней:
— Кира, не вмешивайся. Это взрослые дела.
— Это мои дела тоже! — Кира почти закричала. — Потому что вы хотите забрать у нас единственное, что осталось от тёти!
Юристка попыталась улыбнуться:
— Давайте без эмоций. Есть юридическая реальность. В браке имущество…
— Тёткина квартира не совместно нажитая, — перебила я. — И вы это знаете.
Юристка чуть поджала губы.
А Илья вдруг сказал:
— Тогда по-другому. Ты же понимаешь, что у меня есть доверенность.
Я почувствовала, как у меня стягивает горло.
— Какая доверенность? Я не подписывала.
— Подписывала, — он достал телефон и показал фото бумаги. — Вот.
Я всмотрелась. Подпись… была похожа.
Слишком похожа.
Кира схватила телефон у него из рук.
— Это подделка, — сказала она тихо, страшно тихо.
Зоя Петровна побледнела.
— Илья, — шепнула она, — ты что натворил?
Он резко выдернул телефон.
— Не драматизируйте. Даша просто отказывается помнить.
Я медленно подошла ближе.
— Илья, — сказала я, — если ты подделал мою подпись — это уголовка.
— Ой, только не надо, — он махнул рукой. — Всё можно решить.
— Да, — сказала юристка, — давайте не доводить до…
— Нет, — перебила я. — Доведём.
Я взяла свой телефон и набрала номер.
— Алло, Катя? — сказала я в трубку. — Мне нужен хороший адвокат. Прямо сегодня. И ещё… мне надо понять, как подать заявление о подделке подписи.
Илья вскочил.
— Ты с ума сошла?!
— Нет, — я посмотрела на него. — Я наконец пришла в себя.
Зоя Петровна подалась ко мне:
— Даша, ты же понимаешь, что ты разрушишь ему жизнь?
— А он мне что делает? — спросила я. — Букет дарит?
Кира стояла рядом, сжала кулаки.
— Уходите, — сказала она.
Юристка торопливо собрала бумаги.
— Мы свяжемся, — сказала она и исчезла в коридоре.
Илья задержался. На секунду.
Посмотрел на меня почти жалко.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Уже нет, — ответила я. — Я пожалею только об одном: что не увидела тебя раньше.
Когда дверь закрылась, Кира выдохнула:
— Мам…
— Да, — сказала я. — Теперь будет грязно.
— Мы выдержим? — спросила она.
Я обняла её.
— Мы уже выдержали самое страшное. Мы поняли правду.
***
Через три дня мне позвонили с работы.
— Даша, — сказала начальница, — тут… странная ситуация. К нам приходил мужчина. Представился твоим мужем. Говорил, что у тебя нервный срыв. Что ты можешь быть неадекватна.
Я даже не сразу нашла слова.
— Он что сделал? — спросила я.
— Он «переживает», — осторожно сказала начальница. — Ты бы зашла, поговорили.
Я отключила и села на край дивана.
И впервые захотела не плакать. Впервые захотела разнести что-нибудь к чертям.
— Мам, — Кира подошла ближе, — ты сейчас поедешь и устроишь сцену?
— Нет, — сказала я. — Я поеду и сделаю так, чтобы он больше никогда не открывал рот про мою «неадекватность».
В офисе Илья ждал внизу. Как будто мы на свидание.
— Ну что, — сказал он, — уже побегала с адвокатом? Успокоилась?
— Ты ходил на мою работу, — сказала я тихо. — Ты понимаешь, что ты сделал?
— Я тебя спасаю, — он развёл руками. — Ты вцепилась в квартиру и теряешь голову.
— Нет, Илья. Это ты теряешь контроль. И поэтому начинаешь бить по мне через других.
Он наклонился ближе.
— Даша, ты проиграешь. Мама тебя размажет. У неё связи.
— Угу, — я кивнула. — У вашей семьи вообще всё решается «связями». Любовь, уважение, закон — это же лишнее. Главное — «решить».
И тут я увидела её.
Девушку из соседнего отдела — Яну. Ту самую, про которую Кира когда-то сказала: «Она на него смотрит как на бонус».
Яна подошла, остановилась, будто случайно.
— Илюш, — сказала она мягко, — ты идёшь?
Я посмотрела на неё.
— Илюш? — переспросила я. — Ой. Извините. Не знала, что у нас тут всё так… семейно.
Илья напрягся.
— Даша, не начинай.
Яна улыбнулась, но в улыбке было что-то хищное.
— Даша, да? — сказала она. — Мне жаль, что у вас… сложности.
— Яна, — сказала я, — у нас не «сложности». У нас — подделка подписи и попытка отжать наследство. Но вам, наверное, виднее. Вы же рядом.
Илья рявкнул:
— Хватит!
Яна отступила на шаг, сделала вид, что удивлена.
— Илюш, зачем ты так…
И тут меня прорвало.
— Не «Илюш», а «Илья, вы попались», — сказала я. — Ты мне дома рассказывал про долги и «ради семьи». А ради чего на самом деле? Ради новой девочки? Ради того, чтобы красиво начать?
Илья схватил меня за локоть.
— Пошли, поговорим.
Я резко выдернула руку.
— Не трогай меня.
Яна сделала круглые глаза.
— Даша, вы неправильно всё поняли…
— Я поняла правильно, — сказала я. — Вы просто думали, что я тихая.
Кира была права: грязно — это когда тебя пытаются выставить истеричкой, чтобы спокойно забрать твоё.
И ещё грязнее — когда ты вдруг видишь, что у твоего мужа уже запасной аэродром.
Вечером мне позвонила Зоя Петровна.
— Даша, — сказала она устало, — ты хочешь войны? Ты её получишь. Но помни: Илья — мужчина. У него ошибки. А у женщины — последствия.
Я молчала секунду.
Потом сказала:
— Зоя Петровна, у вас устаревшая методичка. У женщины тоже бывают решения.
— Какие? — процедила она.
— Законные, — ответила я и отключила.
***
Катя, моя подруга-юрист, встретила меня без сочувственных глаз.
Это было лучше любой поддержки.
— Даша, — сказала она, — эмоции потом. Сейчас: документы, даты, переписки.
— Он подделал подпись, — повторила я, будто всё ещё не верила.
— Значит, будет экспертиза, — кивнула Катя. — Но слушай внимательно: он будет давить. Он уже начал — через работу. Дальше будет через Киру. Через соседей. Через «ты плохая мать».
Я кивнула.
— Он скажет, что я истеричная.
— Пусть говорит, — Катя открыла ноутбук. — А ты будешь спокойная и последовательная. Это бесит сильнее любого скандала.
В этот же день мне позвонил Илья.
— Даш, — голос был неожиданно мягким, — давай мирно. Я всё верну.
— Что «всё»? — спросила я.
— Доверенность уничтожим. Яну забудем. Долг я закрою сам.
— А если я скажу «нет»? — спросила я.
Он помолчал.
— Тогда у тебя начнутся проблемы.
— Илья, — сказала я, — они уже начались. Когда я вышла за тебя замуж.
Он выдохнул, и мягкость исчезла.
— Ты пожалеешь.
— Уже нет, — повторила я.
Через два дня Зоя Петровна пришла ко мне одна.
Без Ильи. Без юриста. В пальто, в котором обычно ходила «к людям».
— Даша, — сказала она, не снимая обувь, — я пришла как женщина к женщине.
— Вы пришли как начальник к подчинённой, — ответила я. — Но давайте, удивите.
Она сжала губы.
— Хорошо. Условия такие: ты не подаёшь заявление. Мы продаём квартиру. Половину денег оставляем тебе.
— Это моя квартира. Половина — это не «уступка». Это грабёж с улыбкой.
— Ты думаешь, ты победишь? — она подняла подбородок. — У нас есть ресурсы.
— А у меня есть экспертиза, — сказала я. — И переписка. И свидетели. И дочь, которая всё слышала.
— Даша, Кира — твоя дочь, не спорю. Но для Ильи она — чужая кровь. Ты правда думаешь, что он должен жертвовать своим будущим ради чужого ребенка?
Я почувствовала, как у меня темнеет в глазах.
— Выйдите, — сказала я.
— Даша, не истери…
— Выйдите из моего дома, — повторила я громче. — И больше никогда не открывайте рот про Киру.
Зоя Петровна постояла секунду, потом повернулась и пошла к двери.
На пороге сказала:
— Ты ещё прибежишь. Когда поймёшь, что одна — это страшно.
Я ответила:
— Страшно — это когда рядом такие «родные».
Дверь закрылась.
И я впервые за долгое время заплакала — не от боли, а от злости.
Кира подошла, молча обняла меня.
— Мам, — сказала она, — если ты из-за меня…
— Не смей, — сказала я. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. И если кто-то попробует сказать иначе — я уничтожу.
— Мам, — Кира шмыгнула носом, — ты сейчас как киношная.
— Нет, — сказала я. — Я сейчас как женщина, у которой закончилась терпилка.
***
Экспертиза подтвердила: подпись не моя.
Илья пытался «договориться» до последнего — через звонки, через общих знакомых, через «ну ты же понимаешь, мне нужно работать».
— А мне нужно жить, — сказала я в суде, когда меня спросили, почему я не хочу «мировое соглашение».
Илья сидел рядом и делал лицо жертвы обстоятельств.
Зоя Петровна смотрела на меня так, будто я испортила ей всю жизнь — хотя я всего лишь не дала испортить свою.
После заседания Илья догнал меня в коридоре.
— Даш… — голос снова стал человеческим. — Я реально не хотел так.
— Но сделал, — ответила я.
— Я думал, ты подпишешь. Ты же всегда… уступала.
Я кивнула.
— Да. И это была моя ошибка.
Он посмотрел на Киру. И впервые — не как на раздражающий шум, а как на человека.
— Прости, — сказал он ей.
Кира не ответила сразу.
— Не трудитесь. Вы всё равно считаете, что были правы, и спите спокойно.
Илья опустил глаза.
Мы вышли на улицу. Было холодно, но не так, как тогда, когда я впервые увидела «доверенность».
Холод теперь был снаружи, а не внутри.
Кира спросила:
— Мам, что дальше?
Я посмотрела на тётину квартиру. На её ромашковые обои. На её старый шкаф.
— Дальше мы сделаем ремонт, — сказала я. — Не потому что «жить нельзя», а потому что мы можем.
— А ты… одна не боишься? — спросила Кира тихо.
Я подумала секунду.
— Боюсь, — сказала честно. — Но знаешь… страшнее было жить с человеком, который считал меня приложением к своим проблемам.
Кира кивнула.
— Тогда всё правильно.
Вечером я зашла на кухню и вдруг поймала себя на том, что в голове… тишина.
Никто не кричит «подпиши».
Никто не объясняет мне, что я «должна».
Никто не торгуется моими метрами.
И это оказалось не пустотой.
Это оказалось свободой.
В комментариях часто пишут: “Надо было сразу уходить, зачем терпела разговоры?” Но честно: многие ли из нас способны встать и уйти после первой же фразы “подпиши, так надо”, когда за спиной годы брака?
Где та грань, когда “женская мудрость и терпение” превращаются в “соучастие в преступлении против самой себя”? В какой момент героине стоило сжечь мосты: когда свекровь назвала квартиру “активом”, когда муж привёл риелтора или только когда он подделал подпись?