Аннотация: Меня всю жизнь учили быть сильной и уступать младшей сестре. Я уступала — игрушки, любовь матери, место в университете. Но когда после смерти отца мать оформила на сестру нашу общую квартиру, а на меня повесили кредиты, во мне что-то сломалось. Я решила бороться. Игра была грязной, но я научилась этому в собственной семье.
Глава 1: Некролог и завещание
Звонок раздался в пять утра. Резкий, неумолимый, разрывающий тишину моей одинокой квартиры. Я уже не спала, уставившись в потолок, но все равно вздрогнула. Такие звонки никогда не несут ничего хорошего.
Я потянулась к телефону, и перед глазами всплыло лицо отца — усталое, в морщинах, с теплыми глазами. Мы не общались неделю, последний разговор был коротким и о деле. Я собиралась навестить его в выходные.
— Алло? — мой голос прозвучал хрипло.
В трубке послышался прерывистый, истеричный вздох, потом всхлип. Это была мать.
— Аня… — она выдохнула мое имя, и по звуку стало ясно: случилось непоправимое. — Анечка, папа…
Она не договорила. Мне не нужно было, чтобы она договаривала. Ледяная волна прошла от макушки до пят, сжимая горло. Мир сузился до треска в трубке и до собственного учащенного дыхания.
— Что с папой? Говори.
— Его не стало. Сердце. Ночью. — слова сыпались отрывисто, как камешки. — Приезжай. Сейчас же приезжай. И позови… позови Катю. Ее телефон не отвечает.
Катя. Конечно. Даже в такой момент ее безответственный номер один.
Я не помню, что отвечала. Кажется, просто кивнула в трубку. Положила телефон на тумбочку. Села на край кровати. За окном моросил холодный осенний дождь, стекла были заляпаны грязными каплями. Я смотрела на этот дождь и пыталась собрать в голове кусочки мыслей. Отец. Сердце. Его не стало. Просто, буднично, навсегда.
Дальше все двигалось как в тумане. Автоматические действия: душ, черное платье, чашка недопитого кофе. Я набрала Катю. Трубку подняли с пятого раза, и послышался сонный, раздраженный голос.
— Алло? Кто в такую рань? — на фоне слышалась музыка и смех. Она явно еще не дома.
— Катя, это Анна. Срочно приезжай домой, к родителям. С папой… с папой беда.
— Какую еще беду придумала? — Катя фыркнула. — У меня дела.
Во мне что-то ёкнуло, короткая и яркая вспышка ярости.
— Он умер, Катя. Папа умер. Поняла? Если у тебя есть хоть капля совести, прекрати свои «дела» и приезжай.
На той стороне воцарилась тишина, прерываемая только шумом вечеринки. Потом короткий, обрывистый выдох.
— Я… я еду.
Час спустя я уже стояла у двери родительской квартиры в старом панельном доме. Ключ у меня был, но я позвонила. Дверь открыла мать. За одну ночь она постарела на десять лет. Лицо было серым, опухшим от слез, но в глазах, помимо горя, читалась какая-то странная, лихорадочная решимость.
Мы не обнялись. Она просто отвернулась, пропуская меня внутрь.
— Катя где?
— Едет, — коротко бросила я, снимая пальто.
В гостиной пахло ладаном и застоявшимся воздухом. На столе стояла недопитая чашка чая отца, и это зрелище перехватило дыхание. Я отвернулась.
Через двадцать минут, уже громко хлопнув дверью, влетела Катя. От нее пахло дорогими духами, сигаретами и вином. Ее глаза были красными, но не от слез, а от недосыпа. Она бросила сумку на пол и, не глядя на меня, устремилась к матери.
— Мамочка! — всхлипнула она театрально, обвивая мать руками. — Что случилось? Как так?
Мать прижала ее к себе, закачала головой, зашептала что-то утешительное. Я наблюдала за этой сценой, стоя у окна. Меня будто не было в комнате. Так было всегда. Катя — драматичная, нуждающаяся в утешении дочь. Я — статист, наблюдающий со стороны.
Когда первые причитания стихли, мы уселись за стол. Мать сидела во главе, на месте отца. Катя пристроилась рядом, уткнувшись ей в плечо. Я — напротив, одна.
— Нам нужно обсудить… порядки, — начала мать, не глядя ни на кого, а на сплетенные на столе пальцы. Голос ее дрожал, но фразы были отрепетированными. — Папа… он кое-что предусмотрел. Чтобы не было споров.
У меня похолодело внутри.
— Что именно предусмотрел, мама?
Она взглянула на меня быстро, исподлобья, и отвела глаза.
— Год назад… когда у него в первый раз прихватило… он переоформил квартиру. На меня. Чтобы было спокойнее. Чтобы после его… ухода, никто не мог нас с Катей выселить.
В комнате повисла тишина. Гулкая, как в колодце. Я слышала, как бьется мое собственное сердце.
— То есть, доля папы… моя доля… — я говорила медленно, подбирая слова, чтобы голос не дрогнул.
— Твоей доли нет, — резко, четко сказала мать. — Квартира теперь моя. А я, естественно, останусь здесь жить с Катей. Ей одной сейчас тяжелее всего. Ей нужна поддержка, крыша над головой.
Катя испуганно прижалась к матери, но в ее глазах, брошенных в мою сторону, мелькнуло что-то быстрое и торжествующее.
Я чувствовала, как пол уходит из-под ног. Это был наш с отцом дом. Он всегда говорил: «Это наше гнездо, Ань. Твоя крепость». И вот крепость взяли штурмом, даже не поставив меня в известность.
— А где документы? Давайте посмотрим, — потребовала я, и мой голос прозвучал чужим, юридически-холодным.
— Какие еще документы? — раздался новый, хриплый голос из коридора.
В дверь гостиной, не стучась, вошел дядя Слава, брат матери. Он был в спортивном костюме, от него пахло потом и перегаром. Он всегда появлялся, когда чувствовал запах дележа. Уселся в папино кресло у телевизора, развалившись, и закурил, не спрашивая разрешения.
— Дядя Слава, это не твое дело, — тихо сказала я.
— Как не мое? — он выпустил струйку дыма в потолок. — Сестра моя — дело мое. Имущество семейное — тоже дело мое. Все правильно твой папа сделал. Умный был мужик. Знал, что старшая дочь на шею не сядет, сама выплывет. А вот младшенькую… младшенькую надо прикрыть.
Он посмотрел на меня тяжелым, оценивающим взглядом. В его глазах не было ни капли сочувствия, только расчетливая наглость.
— Ну что, Анька, — протянул он, растягивая слова. — Теперь ты тут, выходит, главная? Как бы не так. Твоя хата, — он ткнул сигаретой в мою сторону, — с краю.
Это прозвучало как приговор. Как печать на том, что я чувствовала всю жизнь. «Ты сильная, справишься». Значит, можно все отнять. Значит, можно не считаться.
Я молча встала из-за стола. Мать и Катя смотрели на меня, одна — с вызовом, другая — с плохо скрываемым торжеством. Дядя Слава ухмылялся.
— Мне нужно воздуху, — сказала я совершенно спокойно и вышла в коридор, к выходной двери.
Я надела пальто, вышла на лестничную клетку и прикрыла за собой дверь. Только тогда я прислонилась к холодной бетонной стене, закрыла глаза и позволила себе впервые за это утро заплакать. Не от горя. От ярости. От жгучего, леденящего чувства предательства.
За дверью был мой дом. И моя семья. И в тот момент я поняла, что потеряла и то, и другое. Но если они думали, что я просто уйду и «справлюсь», как всегда, то они жестоко ошибались. Игра только начиналась.
На лестничной клетке было холодно и пахло сыростью. Я вытерла лицо ладонями, смахивая предательские слезы. Ярость, холодная и острая, как лезвие, постепенно вытесняла растерянность и боль. Она придавала твердость ногам и ясность мыслям. «Твоя хата с краю». Нет, уж нет. Эта «хата» была отцовским трудом, его потом и кровью. И моим единственным по-настоящему родным местом в этом городе.
Я глубоко вдохнула, расправила плечи и снова открыла дверь в квартиру. В гостиной ничего не изменилось. Мать и Катя сидели за столом, шептались о чем-то. Дядя Слава, уставившись в экран включенного им телевизора, щелкал пультом.
Я прошла мимо них, не говоря ни слова, и направилась в спальню родителей. Нужно было собрать вещи отца для похорон — темный костюм, рубашку, галстук. Ритуал действий успокаивал.
В спальне пахло лекарствами, лосьоном после бритья и тишиной. На тумбочке лежала его книга, заложенная уголком страницы. Я присела на край кровати, сжав ладони в кулаки, чтобы снова не расплакаться. Нужно было сосредоточиться. На чем-то конкретном.
Я открыла шкаф. Аккуратные ряды отцовских рубашек, бережно развешенных матерью. Пальто. Костюм. Моя рука потянулась к верхней полке, где он хранил важные бумаги. Старая картонная коробка из-под ботинок.
Поставив ее на кровать, я откинула крышку. Сверху лежали фотографии: я на выпускном в университете, Катя в школьной форме, их с матерью свадебное фото. Ни одного совместного снимка, где бы мы были все впятером. Я отложила фотографии в сторону. Под ними — папки. Свидетельства о рождении, их брачное свидетельство, старые трудовые книжки, военный билет отца.
И тут мой взгляд упал на новую, неприметную серую папку с завязками. Ее не было здесь полгода назад, когда я помогала отцу найти полис ОМС. Я развязала шнурки и открыла ее.
Внутри лежали не привычные ксероксы, а оригиналы. Договор купли-продажи квартиры, датированный пятнадцатью годами назад. Свидетельство о собственности — на обоих родителей. И… выписка из ЕГРН, сделанная всего год назад, где собственником значилась только Людмила Петровна, моя мать. Без всяких «долей». Перерегистрация.
Рядом — распечатки каких-то банковских переводов. Не с его основной карты, а, судя по всему, с какого-то сберегательного счета. Суммы были крупные, по сто, двести тысяч. Все — на один и тот же получателя: «Славянцев Вячеслав Игоревич». Дядя Слава. За последний год ушло почти полмиллиона. Последний перевод — три недели назад.
Я лихорадочно перебирала бумаги. Никаких пояснений, договоров займа, расписок. Просто переводы. Отец никогда не говорил о таких деньгах. И уж тем более — о том, что давал их в долг своему беспутному шурину.
В ушах зазвенело. Ощущение ловушки, паутины, в которую я даже не подозревала, что попадаю, сдавило виски. Квартира, переписанная на мать. Крупные деньги, уходящие дяде. Смерть отца, такая внезапная…
Шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть. Я быстро сложила бумаги обратно в папку, оставив ее в коробке, но уже не на самом дне, а сверху, и закрыла крышку. Как только я поставила коробку на полку, в дверь постучали.
— Аня, ты что тут делаешь? — на пороге стояла мать. Ее взгляд скользнул по мне, по открытому шкафу, замер на мгновение на коробке на полке.
— Костюм папе подбираю, — ответила я ровно. — Нужно же во что-то его одеть.
— Я сама потом… — начала она, но я перебила, мягко, но твердо.
— Мам, давай я. У тебя и так забот полно.
Мы помолчали. Она не уходила, опершись о косяк. Я вынула костюм, рубашку.
— Насчет квартиры… — тихо начала она, глядя куда-то мимо меня. — Не думай ничего плохого. Папа просто хотел, чтобы у Кати был угол. Ты же самостоятельная. У тебя профессия, ты сильная. А она… она без него пропадет.
Старая песня. Знакомая до боли. Мелодия моего детства и юности. «Уступи сестре, она младше», «Отдай ей платье, тебе не идет», «Тебе легко учиться, а ей трудно, потому помоги, сделай за нее проект». И кульминация: «Ты сильная, ты справишься». Это означало — тебе можно дать меньше. Тебе можно не помогать. Твои чувства не важны.
Я повернулась к ней, держа в руках отцовский пиджак.
— Мама, а я что? Я не пропаду? Папа для меня что, не отец был?
Ее лицо исказилось, в глазах вспыхнуло знакомое раздражение.
— Не заводись, Аня! Не усложняй! Не до твоих обид сейчас! Ты всегда все в драму превращаешь. Речь о выживании. О будущем Кати.
— А мое будущее? — спросила я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала. — Где мое будущее в этой картине? В той самой квартире, которую покупали на общие деньги, где есть и моя доля, пусть и не оформленная?
— Какая доля? Какие общие деньги? — ее голос стал визгливым. — Он все зарабатывал! Он и решал! И решил все оставить нам с Катей. Чтобы мы не по миру пошли. А ты… ты всегда будешь при деньгах. Ты же юрист.
Логика была чудовищной и абсолютно в ее стиле. Забота о младшей дочери оправдывала любое попрание справедливости по отношению к старшей.
— И переводы папы дяде Славе на полмиллиона — это тоже чтобы «вы с Катей не по миру пошли»? — вдруг вырвалось у меня.
Мать побледнела. Ее глаза округлились, в них мелькнул неподдельный страх. Она не ожидала, что я что-то знаю.
— Какие переводы? Что ты несешь? Не ври! — она сделала шаг ко мне, ее пальцы сжались в кулаки. — Не смей рыться в наших вещах! Не смей ничего наговаривать на Славу! Он нам помогать пытался, бизнес у них с отцом был общий, который не пошел! Ты вообще ничего не понимаешь!
«Бизнес». С дядей Славой, который за последние десять лет не проработал и года, вечно сидя на шее у матери. Очень убедительно.
В дверь просунулась голова Кати.
— Мам, что тут происходит? Опять Анна тебя доводит? — она бросила на меня ядовитый взгляд. — Хватит скандалить! Папе еще даже не отпели!
Это был мастерский удар. Мать ахнула, прижала руки к груди, ее лицо исказилось гримасой настоящего страдания.
— Видишь? Видишь, что ты делаешь? — зашептала она, отступая к двери. — Оставь нас. Пожалуйста, просто оставь нас в покое. Возьми то, что пришла за костюмом, и иди. Поговорим после… после похорон.
Она вышла, почти бегом, и Катя, торжествующе взглянув на меня, последовала за ней.
Я осталась одна посреди родительской спальни, сжимая в руках шерстяную ткань отцовского пиджака. Запах лосьона, лекарств и предательства был невыносим.
Я подошла к шкафу, снова достала коробку и вынула серую папку. Я не могла оставить ее здесь. Это было единственное, что связывало расплывчатое чувство несправедливости с конкретными фактами. Переводы. Смена собственника.
Я аккуратно положила папку на дно сумки, где лежал костюм, и накрыла его рубашкой. Затем вышла из спальни, прошла через гостиную, где трое моих родственников избегали смотреть на меня, и молча надела пальто.
— Ты куда? — бросила мать в спину.
— Домой. Приведу в порядок костюм, — сказала я, не оборачиваясь.
— И не забудь, похороны послезавтра в десять, — сказал дядя Слава с экрана телевизора. — Твоя помощь не нужна, мы сами организуем. Ты просто приди.
Я не ответила. Я вышла, тихо прикрыв за собой дверь. На лестнице я остановилась, прислонилась лбом к холодному стеклу окна.
В сумке у меня лежала разгадка. Или ключ к новой, более страшной тайне. «Бизнес, который не пошел». «Чтобы Катя не пропала». «Ты сильная».
Фразы кружились в голове, складываясь в уродливую мозаику. Но одного элемента не хватало. Почему отец, всегда такой справедливый и честный со мной, мог вот так, тайно, лишить меня доли в квартире? Неужели материнское влияние было так сильно? Или… или у него не было выбора?
Я посмотрела в окно на мокрый асфальт двора. Похороны послезавтра. А после них нужно будет разобраться во всем. По-честному. Или так, как они меня научили.
Похороны прошли в серой, пронизывающей дождем дымке. Все было как в плохом кино: гроб, венки, причитания матери, которую под руки поддерживала Катя в черном, невероятно дорогом, как я сразу отметила про себя, платье. Дядя Слава играл роль скорбящего и хлопотливого родственника, раздавая указания. Я стояла чуть поодаль, чувствуя себя не участником траура, а странным наблюдателем, забредшим на чужую панихиду.
На поминках в квартире меня усадили в конце стола, рядом с какими-то дальними родственниками. Тосты говорили об «отце семейства», «кормильце», «хорошем человеке». Никто не упомянул, что у него осталось две дочери. Вся скорбь и забота были адресованы «бедной вдове и ее младшенькой». На меня бросали взгляды — быстрые, оценивающие, чуть осуждающие. Я слышала обрывки шепота: «Старшая… всегда холодная была… не плачет даже».
Я и не плакала. Внутри бушевало что-то другое — леденящее, аналитическое. Я наблюдала за этой игрой в скорбь, за тем, как дядя Слава наливает себе коньяк под причитания о потере, за тем, как Катя украдкой проверяет телефон. Моя скорбь была приватизирована и унесена в ту серую папку, что лежала у меня дома.
Через несколько дней после похорон жизнь внешне начала входить в какую-то колею. Моя колея. Работа, встречи, договоры. Нужно было решать вопрос с моей ипотекой — небольшая квартирка, которую я покупала, еще учась в институте, требовала рефинансирования под более низкий процент. Я собрала документы и отправилась в свой банк, в отделение, где меня знали в лицо.
Менеджер, милая девушка Лиза, с которой я несколько лет вела свои дела, встретила меня улыбкой.
— Анна Николаевна, здравствуйте! По документам для рефинансирования? Сейчас все оформлю.
Я подала ей папку. Она начала вбивать данные в компьютер, беззаботно болтая о погоде. Затем ее лицо постепенно изменилось. Улыбка сползла, сменилась легкой озадаченностью, потом настороженностью.
— Анна Николаевна… тут у вас, я смотрю, уже есть действующий кредит. Крупный. Потребительский.
Мир на мгновение замер. В ушах зазвенело.
— Какой еще кредит? У меня только ипотека и кредитная карта с небольшим лимитом. Больше ничего нет.
— Нет, вот, смотрите, — она повернула монитор. На экране была моя кредитная история. Среди знакомых строк с ипотекой и картой красовалась новая, жирная строчка: «Потребительский кредит на сумму 1 200 000 рублей. Дата выдачи: 11 октября (неделя назад). Статус: действующий».
Кровь отхлынула от лица. Тысяча двести тысяч. Неделю назад. Через три дня после смерти отца.
— Это ошибка, — сказала я, и голос мой прозвучал издалека. — Я этот кредит не брала. Я даже в этом банке не была. Это… это мошенничество.
Лиза смотрела на меня с жалостью и недоверием.
— Документы в порядке, Анна Николаевна. Вот сканы. Паспорт, СНИЛС, справка о доходах с вашей же работы… Подпись.
Она распечатала несколько листов и протянула мне. Я схватила их дрожащими руками. Паспортные данные — мои. Справка о доходах — поддельная, но сделана очень качественно, с печатями, похожими на наши корпоративные. И подпись…
Я пригляделась. Похоже. Очень похоже на мою. Но не моя. В закорючке в конце буквы «н» была едва заметная, но чужеродная уверенность. Моя подпись всегда выходила немного уставшей. Эта была выведена с размахом.
И тут я увидела графу «Контактное лицо». Там стояло имя: «Славянцев Вячеслав Игоревич», телефон дяди Славы. И в качестве адреса выдачи кредита был указан наш… вернее, их домашний адрес. Родительская квартира.
Все встало на свои места с такой чудовищной, такой очевидной ясностью, что у меня перехватило дыхание. Переводы отца дяде. Срочное переоформление квартиры на мать год назад. А теперь, пока я хоронила отца, на меня, используя мой паспорт и поддельные документы, оформили гигантский кредит. Который, я была уверена на все сто, уже обналичили и разделили.
Во мне что-то громко щелкнуло. Тот самый внутренний стержень, который гнули годами, говоря «Ты сильная», наконец, не выдержал. Но он не сломался. Он выпрямился, превратившись в стальную холодную ось, вокруг которой сгруппировались ярость, расчет и абсолютная, бесповоротная решимость.
— Это мошенничество, — повторила я уже четко, глядя Лиза прямо в глаза. — Я пишу заявление. Сейчас. И прошу вас предоставить мне все сканы этих «документов». И номер договора. И имя сотрудника, который его оформил.
— Анна Николаевна, процедура… — замялась Лиза.
— Я сама юрист, Лиза. Я знаю процедуру. И я знаю, что банк, выдавший кредит по поддельным документам, тоже будет нести ответственность. Так что давайте сотрудничать, чтобы минимизировать ущерб для всех, — мой голос звучал ровно и не оставлял пространства для возражений. Профессиональная маска спасла меня от того, чтобы разрыдаться или закричать прямо здесь.
Час спустя, с копиями всех бумаг и заявлением о мошенничестве, я вышла из банка. Дождь перестал, но небо было свинцовым. Я не пошла домой. Я села в машину и, не думая, поехала туда. В родительский дом.
Я не звонила, не стучала. Я вставила ключ, который у меня все еще был, в замок и резко открыла дверь.
В гостиной было тихо. Телевизор не работал. За столом сидела только мать, пила чай и смотрела в окно. Она обернулась на звук, и ее лицо исказилось от неприязни и испуга.
— Ты что здесь делаешь? Почему без звонка?
— Где Катя и твой братец? — спросила я, не снимая пальто и не двигаясь с места у двери.
— Их нет. Катя с друзьями, Слава по делам. Что тебе надо?
Я подошла к столу, вынула из сумки распечатку из банка и швырнула ее перед ней.
— Объясни это.
Мать с опаской взглянула на бумагу, потом взяла ее в руки. Я видела, как она читает. Сначала с непониманием, потом с медленно нарастающим ужасом. Ее руки задрожали.
— Что… что это? Откуда?
— Не притворяйся, мама. Это кредит. На миллион двести тысяч. Оформлен на меня по твоему адресу, с твоим братцем в качестве контактного лица. Оформлен в день, когда вы решали, какие гвоздики положить в гроб отцу. Объясни.
Она отшвырнула бумагу, как будто она обожгла ей пальцы.
— Это вранье! Ты все выдумываешь! Ты хочешь нас оклеветать! — ее голос сорвался на крик. — Мы ничего не знаем про твой кредит! Может, сама набрала, а теперь нас обвиняешь!
В этот момент с улицы послышался смех, щелчок ключа в замке. В квартиру влетела Катя. Она была в приподнятом настроении, с новенькой дизайнерской сумкой через плечо. Увидев нас с матерью, она замерла.
— Что опять происходит? Опять сцены? — ее тон был брезгливым.
— Спроси у матери, — сказала я, не отводя глаз от нее. — Или у своего любимого дяди. Про мой новый кредит. На полтора миллиона.
Катя на мгновение растерялась. Ее взгляд метнулся к матери, потом ко мне, потом к бумагам на столе. Но это была не растерянность незнания. Это была паника улики.
— Какие кредиты? Ты несешь чушь! — выпалила она, но слишком быстро, слишком истерично. — Мама, не слушай ее! Она просто злится из-за квартиры и все врет!
— Врет? — я шагнула к ней. — Хочешь, я позвоню в банк прямо сейчас? Или поедем в отделение, где мне оформили этот «выдуманный» кредит, и посмотрим на камеры? На кого были похожи люди, пришедшие с моим паспортом? Не на тебя ли и дядю Славу?
— Ты смеешь! — закричала Катя, но отступила на шаг. — Ты ни в чем не можешь нас обвинить! У тебя нет доказательств!
— А вот и есть, — я ткнула пальцем в распечатку. — Здесь все: и поддельная справка, и поддельная подпись, и контакты вашего драгоценного Славы. Это уголовное дело, Катя. Мошенничество в особо крупном размере. Это не дележ плюшевого мишки. Это тюрьма.
Последнее слово повисло в воздухе тяжелым, осязаемым грузом. Мать ахнула и схватилась за сердце. Катя побледнела, как полотно.
— Никакой тюрьмы! — прошипела она, собрав всю свою наглость. — Ты ничего не докажешь! Папа… папа сам хотел, чтобы мы с мамой были обеспечены! Он бы тебя осудил за эту жадность!
— Папа? — мой голос стал тихим и опасным. — А при чем тут папа? Папа, который переводил дяде Славе полмиллиона? Это тоже чтобы вы «были обеспечены»? Или папа, которого вы, возможно, довели до этого самого больного сердца своими бесконечными просьбами и махинациями?
Я сказала это почти не думая, и тут же пожалела. Но было поздно.
Лицо матери исказилось от такой ненависти, какой я никогда не видела. Она вскочила, опрокинув стул.
— Вон! — закричала она, трясясь всем телом, указывая пальцем на дверь. — Вон из моего дома! Ты… ты чудовище! Ты хочешь забрать все, а нас по миру пустить и еще в тюрьму упечь! После всего, что мы для тебя сделали! Да как ты смеешь говорить про отца такое!
— Что вы для меня сделали? — закричала я в ответ, наконец сорвавшись. — Научили уступать? Научили быть удобной? Научили молчать, когда за спиной у меня делят мое же наследство и вешают на меня долги? Отличная школа, мама! Из меня вышел прекрасный ученик! И сейчас я начну применять ваши же уроки на практике. Вы хотели войны? Вы ее получите.
Я повернулась и пошла к выходу. За спиной стояла оглушительная тишина, а потом раздался сдавленный всхлип матери и гневное шипение Кати: «Пусть попробует! Ничего у нее не выйдет!».
Я вышла, снова захлопнув дверь. Но на этот раз я не плакала у стены. Я шла по лестнице ровно, твердо, сжимая в руке папку с банковскими выписками. Адреналин еще гудел в крови, но ум был холоден и ясен.
Первым делом — в полицию. Официальное заявление. Потом — независимая почерковедческая экспертиза подписи. Потом — запросы в банк, где оформили кредит, по поводу камер наблюдения.
Они думали, я сломлюсь. Они думали, я, как всегда, «справлюсь», то есть проглочу обиду и уйду. Они ошиблись. Война только что была объявлена официально. И у меня не было ни малейшего намерения проигрывать.
Дежурная часть райотдела полиции встретила меня равнодушным гулким эхом, запахом пыли, старого дерева и слабой окислившейся проводки. За высоким стойким окошком сидела уставшая женщина в полицейской форме и, не глядя, протянула бланк заявления.
Я заполняла его с холодной, методичной точностью, переводя бурю внутри в сухие, фактологические строки: «…указанный кредитный договор был оформлен без моего ведома на основании поддельного паспорта и справки о доходах… подпись подделана… в качестве контактного лица указан Славянцев В.И., что свидетельствует о его возможной причастности…».
Мои пальцы дрожали лишь раз — когда писала дату выдачи кредита. Одиннадцатое октября. День, когда я выбирала фотографию отца для поминального венка.
— Сдаете? — лениво спросила женщина из-за стекла.
Я молча просунула ей бланк и пачку копий: кредитный договор, выписка из истории, мои настоящие паспорт и справка для сравнения. Она лениво пролистала, остановилась на сумме, тихонько присвистнула и наконец подняла на меня взгляд, уже с проблеском интереса.
— Особо крупный, однако. Сами юрист?
— Да, — коротко кивнула я.
— Подождите тут. Сейчас передам оперативникам.
Я присела на жесткую скамью у стены, уставившись в противоударное стекло информационного стенда. Похоже, его не мыли с той поры, когда милицию переименовали в полицию. Через двадцать минут из коридора вышел мужчина в штатском — дорогие, но помятые джинсы, темная водолазка, короткая стрижка, внимательные, усталые глаза, которые осмотрели меня с ног до головы за полсекунды.
— Анна Николаевна? — спросил он. Голос был низким, спокойным, без интонаций. — Прошу пройти.
Я последовала за ним по длинному коридору в небольшой, заваленный папками кабинет. Он указал мне на стул, сам сел напротив, отодвинул в сторону ворох бумаг и взял мое заявление.
— Игорев, — представился он, не отрывая глаз от текста. — Следователь.
Он читал внимательно, иногда возвращаясь к началу. Я молчала, разглядывая его. Прошло почти десять лет. В институте он был просто Игорем, старостой нашей группы, всегда серьезным и принципиальным. Мы не дружили, но уважали друг друга. Он ушел в следственный комитет сразу после выпуска, я — в гражданское право. И вот теперь наши пути пересеклись в этой обшарпанной комнате.
Он закончил читать, отложил заявление и посмотрел на меня.
— Аня, давно не виделись, — сказал он наконец, и в уголках его глаз появились легкие морщинки. Не улыбка, а ее тень.
— Привет, Игорь, — выдохнула я, и вдруг от этого простого, человеческого «привет» комок подступил к горлу. Было невероятно стыдно — что он видит меня вот так, в роли потерпевшей в грязной семейной драке.
— Неловкая ситуация, — сказал он, как будто прочитав мои мысли. — Но давай о деле. Семейные дела всегда самые противные. Обвиняешь родного дядю и, судя по подтексту, мать с сестрой.
— Я не обвиняю. Я констатирую факты. Кредит есть. Я его не брала. Его оформили по адресу моей матери, в контактах — ее брат. Мой паспорт хранился в той квартире, у меня был к нему доступ. Дядя постоянно нуждается в деньгах. За год до этого отец, ныне покойный, перевел ему около полумиллиона по непонятным основаниям. Логика есть?
— Есть, — кивнул Игорь. — Прямая и циничная. Деньги нужны были срочно, а твой отец, предположим, перестал давать. Или умер, что в данном случае одно и то же. Ты — следующий логичный ресурс. Оформлять на тебя что-то при жизни отца было рискованно, он мог узнать. А вот после… Скорбь, суета, похороны — идеальное время.
Его холодный, профессиональный анализ был как бальзам. Он говорил не о предательстве, а о ресурсах, рисках и логике. Это было то, что я могла переварить.
— Что будем делать? — спросила я.
— Начнем с банка. У меня есть знакомые в управлении «К» по экономическим преступлениям. Они быстренько запросят все внутренние документы: кто принимал заявку, видео с камер, запись телефонных разговоров с «контактным лицом». Если там засветится твой дядя или сестра — это уже сильно. Параллельно назначим почерковедческую экспертизу. И надо официально запросить у нотариуса сведения о наследственном имуществе твоего отца. Для полноты картины.
— Наследственное имущество? — переспросила я. — Квартира была переоформлена на мать год назад. Это я знаю.
Игорь прищурился.
— А ты уверена, что это все? Может, была дача? Гараж? Машина? Счет в банке? Ты же не в курсе была про переводы. Проверить надо.
Он был прав. Я плавала в море семейных секретов, не видя берегов.
— Спасибо, Игорь.
— Не за что. Работа, — он сделал пометку в блокноте. — Но, Аня, готовься. Если это они, то когда почувствуют, что дело пахнет жареным, реакция будет… эмоциональной. Давление, уговоры, угрозы. Все, что ближе к человеку, чем статьи УК. Ты готова?
— Они уже все сказали, — я вспомнила искаженное ненавистью лицо матери. — Мне уже нечего терять.
Он молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Тогда держись. Как только что-то будет, позвоню.
Я вышла из отдела, чувствуя себя не раздавленной жертвой, а участником операции. Был план. Был союзник. Была хоть какая-то твердая почва под ногами.
На следующий день, следуя своему новому, жесткому графику, я отправилась в нотариальную контору, которая вела наследственные дела нашего района. Я объяснила ситуацию: я — дочь, хочу понять, что именно входит в наследственную массу после смерти отца, так как есть вопросы по возможным сделкам, совершенным незадолго до смерти.
Нотариус, пожилая женщина с строгим, но не лишенным доброты лицом, посмотрела в компьютер и нахмурилась.
— Николай Петрович Славянцев? Да, дело открыто. Заявление от супруги принято.
— А что именно входит в массу? — спросила я, стараясь говорить ровно.
Нотариус внимательно посмотрела на меня, как бы оценивая, можно ли говорить.
— Вы как дочь имеете право на информацию, — заключила она про себя. — Пока в деле только один актив. Автомобиль «Тойота Камри», 2015 года выпуска.
У меня отлегло от сердца. Значит, квартира действительно уже не его, она вне наследства. Но тут нотариус продолжила, и ее следующий вопрос поверг меня в ступор.
— А вас не смущает другое? Что наследница — не супруга.
— То есть как? — не поняла я.
— По базе, заявление о принятии наследства подано и уже практически оформлено на… — она еще раз посмотрела в монитор, — на Славянцеву Екатерину Николаевну. Вашу сестру, если я не ошибаюсь? И на движимое имущество — тот самый автомобиль — от нотариуса уже поступила в РЭО копия свидетельства о праве на наследство. Его, судя по всему, уже переоформили.
В кабинете стало душно. Я не понимала.
— Но мать… Людмила Петровна… почему не она?
— Не могу знать, — пожала плечами нотариус. — Может, отказались в пользу дочери. Но отказ должен быть тоже оформлен. А его в деле нет. Есть только заявление от Екатерины Николаевны. И очень оперативно поданное, кстати, почти сразу после смерти.
Пазл сложился с новым, чудовищным щелчком. Квартиру отец переписал на мать. Машину — фактически единственное, что осталось от него лично, — они срочно, втихаря, оформляют на Катю. Чтобы у меня не было даже формального шанса претендовать на долю в этом. Чтобы вычеркнуть меня из памяти отца окончательно и бесповоротно.
— А вы… вы не проверяли, не было ли еще каких-то активов? Счетов, например? — спросила я, едва шевеля губами.
— Для этого нужно официальное письмо от следователя или суда, — мягко сказала нотариус. — Или чтобы все наследники вместе пришли и дали согласие на запрос. По своей инициативе я не могу. Извините.
Я поблагодарила ее деревянным голосом и вышла. Солнце било в глаза, но не грело. Я сидела в машине, сжимая руль так, что кости белели. Они действовали стремительно, нагло и тотально. Квартира, машина, долги на меня. Они стирали отца, будто его не было. А меня — будто я была лишь инструментом, дойной коровой, которой можно слить все риски.
Мой телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Алло, — ответила я автоматически.
— Ну что, сестренка, накопила уже компроматик? — в трубке звучал знакомый, хриплый от сигарет и наглый голос. Дядя Слава.
Всё внутри меня сжалось в тугой, готовый к удару комок.
— У меня для тебя лучшее предложение, — продолжал он, не дожидаясь ответа. — Ты отзываешь свою бумажку из полиции, пишешь, что ошиблась, помирилась с семьей. А мы… мы тебе немного деньжат отсыплем. На покрытие твоего кредитика. Ну, символически, так сказать. Чтобы не поссориться окончательно. А то воевать — оно того не стоит. Семья все-таки.
Он говорил так, словно предлагал мне честную сделку, а не откровенный подкуп с целью прекратить уголовное дело. В его тоне сквозила уверенность, что я соглашусь. Что испугаюсь, сломаюсь, возьму эти жалкие крохи, которые, по сути, были моими же деньгами, украденными у меня же.
Я закрыла глаза на секунду. Вспомнила взгляд Игорева. «Готовься к давлению».
— Знаешь что, дядя Слава? — сказала я тихо и четко. — А ты передай матери и Кате. Вы не семья. Вы — уголовная схема. И сейчас с вами будет разговаривать не «слабая» племянница, а Уголовный кодекс Российской Федерации. Удачи вам его переубедить.
Я положила трубку, заблокировала номер и, глубоко вздохнув, завела машину. Первый шквал они выпустили. Значит, работа Игоря уже началась, и они это почуяли. Хорошо.
Война переходила в новую, официальную фазу. И у меня появилось оружие. Закон.
Звонок дяди Славы повис в воздухе тяжелым, отравленным эхом. Его предложение было не просто взяткой — оно было индикатором. Они почуяли опасность. Значит, Игорь начал свою работу, и где-то в банке или в нотариальной конторе кто-то дал им сигнал: начались запросы. Их бравада дала трещину, и теперь они пытались залатать ее клочком моей покорности.
Я сидела в машине еще минут десять, глядя на серый фасад родительского дома. Во мне не было страха. Была холодная, кристальная ярость, которую я решила обернуть в инструмент. Они думали, что играют против «Аньки», вечной старшей дочери, которую можно заткнуть деньгами или криком. Они не понимали, что теперь против них играет Анна Николаевна, юрист, у которой отобрали последнюю иллюзию о справедливости.
Мне нужны были доказательства. Не только бумажные. Нужно было зафиксировать их уверенность, их наглость, их признания. Слово против слова в суде — ничто. Но слово, зафиксированное на диктофон… особенно когда его говорит такой болтливый и самоуверенный тип, как дядя Слава.
Я заехала домой, взяла небольшой диктофон, который когда-то использовала для лекций, проверила заряд и чистоту записи. Положила его на дно просторной кожаной сумки, включила, прикрыла сверху шарфом. Тестовая запись уловила звук захлопнутой двери и моих шагов по коридору. Идеально.
Затем я сделала то, что требовала роль. Я купила в ближайшем магазине дорогой коньяк, тот, что любил дядя Слава, и коробку изысканных конфет для матери. Визит миротворца. Жертва, готовая к переговорам.
Я не звонила. Я просто приехала и позвонила в дверь. Открыла Катя. Увидев меня, она попыталась тут же захлопнуть дверь, но я успела мягко, но настойчиво упереться в нее плечом.
— Я пришла поговорить. Без скандала, — сказала я ровным, усталым голосом. — Устала уже от всего этого. Можно войти?
Катя фыркнула, но отступила, крикнув вглубь квартиры:
— Мам! К нам миротворец пожаловал!
В гостиной царил привычный полумрак. Мать сидела в кресле, вязала что-то, не глядя на меня. Дядя Слава развалился на диване, смотрел бокс.
— Ну, look who’s talking, — проворчал он, не отрывая глаз от экрана. — Решила принять наше щедрое предложение?
Я поставила пакет с коньяком и конфетами на стол с таким видом, будто принесла белый флаг.
— Я пришла обсудить условия, — сказала я тихо, садясь на стул у стены. — Вы правы, война никому не нужна. Особенно такая грязная.
Мои слова повисли в воздухе. Мать перестала вязать, подняла на меня глаза. В них читалось недоверие, смешанное с заинтересованностью. Дядя Слава наконец оторвался от телевизора и с нескрываемым любопытством уставился на меня.
— Ну, вот и умница заговорила, — протянул он, довольный. — А то сразу в полицию, в суды… Не по-семейному. Мы же свои люди.
— Свои, — кивнула я, глядя в пол. — Поэтому, наверное, и больно так. Ладно. Давайте по делу. Вы говорили о компенсации за мои… неудобства.
— Говорили, — оживился дядя Слава, приподнимаясь. — Мы не жадные. С тебя, я слышал, кредит в полтора лимона висит? Мы тебе полтинник можем отстегнуть. На первые выплаты. Остальное как-нибудь сама. Ты же хорошо зарабатываешь.
Полмиллиона. Из полутора, которые они же на меня повесили. Цинизм был возмутительным. Но я сделала вид, что обдумываю.
— Мало, — сказала я после паузы. — С учетом того, что я лишаюсь доли в квартире, машины отца… И репутационный ущерб. Вдруг в банках начнутся проблемы из-за этого кредита? Мало.
Дядя Слава обменялся быстрым взглядом с матерью. Он явно не ожидал торга.
— Чего ты хочешь-то? — спросила мать, и в ее голосе впервые за все время не было истерики, а был холодный деловой расчет. Это было даже страшнее.
— Миллион, — выдохнула я, делая вид, что мне стыдно называть сумму. — И… и письменное обязательство, что в будущем, если квартиру будете продавать, мне достанется четверть. Как внучке, так сказать. Бабушке.
Я нарочно говорила запутанно, сбивчиво, изображая не юриста, а обиженного ребенка, который плохо разбирается в праве. Это их успокаивало.
Дядя Слава громко рассмеялся.
— Ох, Ань, да ты, я смотрю, с претензиями! Миллион! Да откуда у нас миллион?
— А как же те полмиллиона, что папа тебе переводил? — спросила я, наивно подняв на него глаза. — И этот кредит… вы же его, наверное, уже сняли? Там же больше миллиона. Мне хоть верните часть моих же денег.
Я играла в их игру. Глуповатая, жадная, но смутно догадывающаяся о сути девочка. Это сработало.
— Молодец, догадалась, — дядя Слава снисходительно ухмыльнулся. Он встал, потянулся и пошел на кухню, вернувшись с двумя стаканами. Достал принесенный мной коньяк, налил себе, мне предложил. Я отказалась кивком. Он пожал плечами и выпил залпом половину стакана. Алкоголь развязал ему язык еще сильнее.
— Ну, раз уж ты почти своя, то могу тебе, племянница, открыть маленький секрет, — начал он с театральной паузой. — Твой папа… царство ему небесное, был хорошим человеком, но мягкотелым. Подкаблучником. А Люда, твоя мама, она баба с характером. И у нее дочка — золото, а не ребенок. Катюша.
Катя, сидевшая в стороне и злобно смотревшая на меня, при этих словах выпрямилась.
— И вот, значит, надо было Катю в люди выводить. Жениха хорошего найти, приданое обеспечить. А откуда деньги? Квартира — она и есть квартира, ее не продашь, жить-то где? Вот твой папа и нашел вариант. Деньги под проценты давать. Мне. А я уж… я их в оборот пускал.
Он соврал так легко, что, кажется, сам в это поверил. «Пускал в оборот». Сидя на диване и просматривая ставки.
— Но оборот, он, конечно, рискованный, — продолжил он, наливая еще. — Вот и не получилось. А папа, значит, заболел. И испугался, что если что, то квартира пойдет на долги. На твою же долю, между прочим! Вот он и переписал ее на Людмилу. Чисто, чтобы от долгов обезопасить. А потом… ну, потом он, видимо, понял, что дело швах, и сердце не выдержало. Печально, но что поделать.
Ложь лилась рекой, самовосхваление и оправдание в каждом слове. Он представлял себя чуть ли не бизнес-ангелом, а отца — паникером.
— А кредит-то на меня зачем? — спросила я, делая вид, что верю каждому слову.
— А это чтобы закрыть старые дыры! — оживился он. — Чтобы те самые проценты по папиным деньгам покрыть. Чтобы Катюша не осталась без будущего! Мы с Людкой все продумали. Квартира чиста, долги теперь на тебе, но мы же тебе поможем, родная. Судись не судись — ты ничего не докажешь. Подписи твои, адрес твой. Все чисто. Мы, можно сказать, тебя в семейное дело вложили. Ты теперь инвестор!
Он сам восхитился своей изворотливостью и громко рассмеялся. Мать молчала, одобрительно кивала. Катя смотрела на дядю с обожанием. В этот момент они были отвратительно едины.
— А если полиция… — начала я.
— Какая полиция? — махнул рукой дядя. — Ты же заявление отзовешь. Напишешь, что помирилась. А кто тебе докажет, что это был не ты? Экспертиза? Да запросто найдутся специалисты, которые скажут, что подпись твоя. Судья? У меня есть знакомые. Дело темное, семейное, его в архив спустят за недоказанностью. Ты в пролете останешься и с долгом, и без квартиры, и без репутации. А так… так ты хоть полтинник получишь. И мы все свои. Правильно, Люда?
— Правильно, — тихо, но твердо сказала мать, впервые глядя на меня не с ненавистью, а с холодным удовлетворением. — Все для семьи, Аня. Ты должна понять. Ради Катиной судьбы.
Я сидела, опустив глаза в пол, боясь, что они увидят в них не покорность, а торжество. Диктофон в сумке работал, фиксируя каждый звук. Это было даже больше, чем я надеялась. Признание в мошеннической схеме, обсуждение подкупа экспертов и давления на суд… Это была не одна статья УК, а целый букет.
— Я… мне нужно подумать, — пробормотала я, вставая. — Это все слишком сложно.
— Думай, думай, родная, — снисходительно сказал дядя Слава. — Только недолго. А то наше терпение тоже не резиновое.
Я кивнула, взяла сумку и, не прощаясь, вышла. На лестнице я не бежала, а шла медленно, прижимая сумку с драгоценной записью к груди. Только сев в машину и отъехав от дома, я позволила себе выдохнуть. Руки дрожали на руле.
Мой телефон завибрировал. Игорь.
— Аня. Ты где? — его голос был быстрым, деловым.
— В машине. Только от них.
— Отлично. Слушай срочную информацию. Из банка прислали запись с камеры дня оформления кредита. Там не твой дядя и не сестра.
Сердце упало. Значит, они были умнее, чем я думала? Нашли подставное лицо?
— Кто?
— Пожилая женщина. Лет шестидесяти. Похожа на… на твою мать, Анна. Очень похожа. Она предъявляла твой паспорт и подписывала договор.
Мир вокруг на мгновение поплыл. Мать. Это была мать. Лично. Она не просто знала и одобряла. Она сама пошла в банк и оформила на меня кредит. Своей рукой подделала мою подпись. Пока я выбирала ей черное платье для похорон, она уже запускала механизм моего финансового уничтожения.
— Я… поняла, — с трудом выдавила я.
— У тебя есть еще что-нибудь? — спросил Игорь.
Я посмотрела на сумку, где лежал диктофон.
— Да, Игорь. У меня есть аудиозапись. Очень откровенная. Где они все объясняют. Про папины деньги, про квартиру, про кредит, про подкуп экспертов. Все.
На том конце провода повисла короткая, одобрительная пауза.
— Будешь сейчас у компьютера? Приезжай ко мне. Сразу оформим изъятие и приобщение этого диктофона к материалам дела как вещдок. Это, Аня, может быть ключевым доказательством.
— Я еду, — сказала я и положила трубку.
Я смотрела в темнеющее улице. В голове звучал голос матери: «Все для семьи, Аня. Ради Катиной судьбы». И я поняла, что моя судьба для них никогда не имела никакого значения. Я была расходным материалом. Но сегодня я перестала быть материалом. Я стала оружием. И у этого оружия был предохранитель, который только что снял сам его создатель. Теперь оставалось только прицелиться.
Прошла неделя. Неделя формальных запросов, молчаливых телефонных звонков от Игоря и леденящего спокойствия с моей стороны. Диктофон с признаниями дяди Славы был официально изъят и приобщен к делу. Запись с камер банка, где моя мать предъявляла мой паспорт, стала вторым весомым доказательством. Игорь говорил, что этого достаточно для возбуждения дела и проведения обысков. Мы ждали санкции суда.
Тем временем в родительской квартире, как я узнала из случайно увиденной открытой переписки Кати в соцсетях (она не удосужилась исключить меня из списка друзей), царила предпраздничная суета. Приближался день рождения моей сестры. Тридцатилетие. Юбилей.
Катя с гордостью выкладывала фото новой сумочки, туфель, платья. Мать комментировала каждое фото сердечками и восхищенными смайликами. Дядя Слава, судя по всему, был главным организатором банкета. Ничто, даже угроза уголовного дела, не могло омрачить их торжества. Они были уверены в своей безнаказанности. Их уверенность была мне только на руку.
День рождения выпал на субботу. Поздним пасмурным утром Игорь прислал смс: «Ок. Жди». Больше ничего. Это означало, что судья санкционировал обыск. План был прост: провести его в момент, когда все будут в сборе, застигнуть врасплох и изъять все финансовые документы, ноутбуки, телефоны. Особенно интересовали нас расписки или любые записи о «бизнесе» отца с дядей Славой.
Я провела день в нервном, но собранном ожидании. Не отвечала на звонки с неизвестных номеров. Перечитала все материалы дела, которые у меня были. В семь вечера, когда за окнами окончательно стемнело, я надела темный строгий костюм, не броский, но деловой, и поехала к дому родителей. Не заходить внутрь, а просто быть рядом. Увидеть.
Со стороны улицы их квартира на третьем этаже светилась всеми окнами. В полуоткрытое окно гостиной доносились приглушенные звуки музыки, смеха, звон бокалов. Я припарковалась в дальнем конце двора, в тени старых тополей, и ждала.
Ровно в восемь из-за угла выехала знакомая серая машина без опознавательных знаков и припарковалась у подъезда. Из нее вышли трое: Игорь в своей привычной темной водолазке и джинсах и двое сотрудников в форме полиции. Один из них нес увесистый чемоданчик — вероятно, с техникой. Они не спеша вошли в подъезд.
Мое сердце колотилось где-то в горле. Я представила себе эту картину: стол, уставленный закусками и дорогим алкоголем, гости, может быть, какие-то друзья Кати, музыка. И вдруг — стук в дверь. «Откройте, полиция».
Я вышла из машины и медленно пошла к подъезду. Мне нужно было это видеть. Я поднялась на площадку второго этажа и остановилась, прислонившись к перилам. Оттуда была слышна каждая деталь.
Сначала — настойчивый, громкий стук в дверь, заглушивший музыку.
Пауза. Потом голос дяди Славы, раздраженный, уже подвыпивший:
— Кого там черт принес? Катя, это твои гости опоздали?
Шаги к двери. Скрип открываемого замка.
И сразу — четкий, официальный голос, который я узнала как голос одного из оперативников:
— Полиция. У вас проводится обыск по санкционированному постановлению. Проходим.
Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины. Даже музыка умолкла — кто-то выключил ее.
Потом взрыв.
— Что?! Какой обыск? Вы что, с ума сошли?! — это орал дядя Слава.
— Мамочка! — визгливый, испуганный крик Кати.
И голос моей матери, сначала растерянный, потом набирающий истеричные ноты:
— Это что за безобразие?! У нас праздник! Вы имеете право?! Игорь?.. Игорев?! Ты? Что ты здесь делаешь?!
Я представила, как Игорь, не повышая голоса, показывает постановление, предъявляет удостоверение, дает указания своим коллегам начать осмотр. Его спокойствие на фоне их хаоса должно было действовать как красная тряпка на быка.
Я не выдержала и поднялась еще на несколько ступеней. Дверь в квартиру была широко открыта. Я видела часть прихожей. Увидела бледное, перекошенное от ужаса и гнева лицо Кати в новом блестящем платье. Увидела, как мать, в нарядной кофте, схватилась за сердце и отступила к стене, словно ища опоры. Дядя Слава, красный, с налитыми кровью глазами, пытался преградить путь оперативникам, размахивая руками.
— Никуда я вас не пущу! Это частная собственность! У нас тут гости!
— Воспрепятствование законной деятельности сотрудника полиции — отдельная статья, Славянцев, — прозвучал ровный голос Игоря. — Успокойтесь и не мешайте. Лучше позаботьтесь, чтобы ваши гости покинули помещение. Или они будут присутствовать при изъятии всего, включая их личные телефоны, как возможных носителей информации.
В дверях гостиной замелькали испуганные лица — молодые люди и девушки, нарядные, с бокалами в руках. Послышались возмущенные возгласы, шуршание одежды. Через минуту они начали вытекать из квартиры, не глядя на хозяев, торопливо надевая пальто на ходу. Я отвернулась к стене, когда они пробегали мимо меня по лестнице.
Когда поток гостей иссяк, я сделала шаг и оказалась на пороге. Картина была сюрреалистичной. В гостиной, украшенной воздушными шарами и гирляндами, на столе стоял нетронутый праздничный торт с цифрой «30». Рядом валялись серпантин и хлопушки. А посреди этого праздничного хаоса, под холодным светом люстры, двое оперативников в перчатках методично, не обращая внимания на окружающее, осматривали содержимое ящиков комода, книжных полок. Один подключил ноутбук Кати к своему прибору из чемоданчика.
Игорь стоял посреди комнаты, делая пометки в блокноте. Мать, увидев меня в дверях, издала звук, похожий на стон раненого зверя.
— Ты… — прошипела она, и в ее глазах вспыхнула такая первобытная ненависть, что мне стало физически холодно. — Это ты! Ты привела их! В этот день! Ты ведьма! Ты ведьма!
Катя, рыдая, бросилась к матери, пытаясь ее обнять, но та оттолкнула ее, не сводя с меня безумного взгляда.
Дядя Слава, поняв, что грубая сила не сработает, сменил тактику. Он подошел к Игорю, пытаясь говорить панибратски, но в его голосе дрожала ярость.
— Слушай, начальник, давай без этого цирка. Мы же все свои, русские люди. Какие могут быть разборки? Семейное недоразумение. Девчонки поссорились, нервы у всех… Мы ж все уладим. Может, договоримся? Я тебе могу…
— Можете сохранять молчание, — холодно оборвал его Игорь, даже не взглянув. — Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. И предложение должностному лицу — это уже не «семейное недоразумение», а статья 291 УК. Попробуйте еще.
Дядя Слава отпрянул, будто его ударили. Он посмотрел на меня, и в его взгляде теперь была не наглость, а животный страх, смешанный с осознанием полного провала. Его «знакомые» и «специалисты» оказались бесполезны перед холодной машиной процедуры.
— Анна, вот здесь, посмотри, — один из оперативников окликнул меня. Он держал в руках старую, потрепанную записную книжку в кожаном переплете. Отцовскую. Тот блокнот, куда он записывал все: от рецепта прописанного лекарства до заметок по работе. — На последних страницах.
Я подошла, взяла блокнот. Мелкий, узнаваемый почерк отца. Последние записи были датированы прошлым годом, перед его первой госпитализацией. Не разрозненные заметки, а почти связный текст, будто он пытался что-то объяснить самому себе или оставить сообщение.
«…Люда снова просит за Катю. Говорит, надо помочь Славе с бизнесом, тогда у него появятся деньги, и он возьмет Катю к себе на работу, все устроит. Боюсь, это провал. Слава не меняется… Но не дать — будет скандал, доведет Люду до инфаркта. Перевел еще 100… Чувствую, это дно. Квартиру надо спасать. Если что-то случится со мной, она должна остаться Люде и девочкам. Но не Славе. Он ее пропьет. Оформил на Люду, так надежнее. Аня… Аня сильная. Она поймет. Прости меня, дочка».
Я читала, и буквы расплывались перед глазами. Он все знал. Он видел этот тупик. Он пытался как-то уберечь то, что мог, самым простым, как ему казалось, способом — отдать все матери, думая, что она защитит и меня тоже. Он не учел, что мать давно уже была не на его и не на моей стороне, а на стороне Кати и своего брата. Его жертва оказалась напрасной. Его последняя мысль была обо мне, и в ней звучала та самая, ранящая до глубины души фраза: «Она сильная. Она поймет». Он не просил прощения у Кати. Он просил его у меня.
Я медленно закрыла блокнот и передала его оперативнику.
— Это важно, — тихо сказала я. — Это мотивировка.
В этот момент мать, которая следила за мной, увидела, как я отдаю отцовский дневник. Она вдруг сорвалась с места и с неожиданной силой бросилась на меня.
— Отдай! Это его вещи! Ты не имеешь права! Ты все отнимаешь! Все! — она кричала, пытаясь вырвать блокнот, ее пальцы вцепились мне в рукав, лицо было искажено безумием.
Один из оперативников ловко и аккуратно взял ее за руки, отвел в сторону, усадил на диван. Она не сопротивлялась, она просто зашлась в беззвучном, надрывающем рыдании.
Катя, увидев это, закричала на меня, топая ногой:
— Довольна?! Довольна, гадина?! Ты уничтожила наш праздник! Ты уничтожаешь нашу семью!
Я посмотрела на нее, на ее слезы ярости, на ее дорогое, теперь помятое платье. На мать, сломанную и рыдающую. На дядю Славу, который в страхе жался к стене. На оперативников, спокойно продолжающих свою работу среди обломков праздника. И наконец на Игоря, который смотрел на меня понимающим и немного грустным взглядом.
— Нет, Катя, — сказала я на удивление тихо, но так, что стало слышно в наступившей тишине. — Семью уничтожили не я. Вы сделали это сами. Очень давно. А я сегодня просто вызвала бригаду, чтобы убрать завалы.
Я повернулась и вышла в коридор, а затем и из квартиры. Спускаясь по лестнице, я слышала, как сзади, из открытой двери, доносится сдавленное рыдание матери и однообразный, официальный голос Игоря, зачитывающего протокол изъятия.
На улице я глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Руки дрожали. Внутри была пустота. Ни радости, ни триумфа. Только тяжелая, ледяная пустота и остаточная дрожь после адреналина.
Праздник был окончен. Теперь начиналась настоящая работа — работа закона. И у меня для нее, наконец, были все необходимые инструменты.
Следующие месяцы прошли в режиме монотонного, почти бюрократического кошмара. Полицейские обыски сменились повестками в следственный комитет, допросами, очными ставками. Мать, Катя и дядя Слава наняли одного адвоката на троих — верный признак того, что их версия событий должна была быть идеально синхронизированной. Их линия защиты была простой и циничной: отец сам хотел отдать все младшей дочери и супруге, а старшая дочь, обозленная и жадная, пытается отомстить семье, сочиняя небылицы и подделывая доказательства. Моя же аудиозапись, по их словам, была «смонтирована», а в дневнике отца они увидели лишь подтверждение его «добровольного решения».
Но против них работали не слова, а система неоспоримых улик. Почерковедческая экспертиза, проведенная по запросу следствия, однозначно заключила: подпись в кредитном договоре не принадлежит Анне Славянцевой, но имеет значительное сходство с образцами почерка Людмилы Славянцевой. Запись с камер банка это подтверждала. Аудиозапись с голосом дяди Славы прошла фоноскопическую экспертизу — голос был признан принадлежащим ему, следов монтажа не обнаружено. Распечатки переводов с отцовского счета на имя Славянцева В.И. говорили сами за себя.
И главное — дневник отца. Его простые, безыскусные строки стали для следователей ключом к мотивам. Он не был юридическим документом, но был человеческим документом огромной силы. Он рисовал картину не «добровольного решения», а систематического давления, страха и отчаянной попытки хоть что-то спасти из семейного корабля, который сознательно топили его ближайшие родственники.
Я почти не виделась с ними все это время. Только в коридорах следственного отдела, во время коротких очных ставок. Мать смотрела сквозь меня, ее лицо было каменной маской. Катя бросала на меня взгляды, полные немой, детской обиды, как будто это я испортила ее жизнь, а не наоборот. Дядя Слава пытался сохранять браваду, но его покидала удача, и он выглядел постаревшим и испуганным. Их адвокат, усталый мужчина с умными глазами, видя совокупность доказательств, все чаще вел переговоры не об оправдании, а о смягчении возможного наказания и о гражданском урегулировании.
Гражданский иск я подала одновременно с ходом уголовного дела. Требования были четкими: признать недействительной дарственную на квартиру, переписанную матерью на Катю (как сделку, совершенную с целью отобрать у меня, как у наследника первой очереди, единственное доступное жилье отца), и взыскать в мою пользу компенсацию в размере полутора миллионов рублей — сумму того самого кредита.
И вот настал день суда. Не громкого, телевизионного процесса, а слушания в маленькой, пропахшей пылью и официозом комнате районного суда. Публики почти не было — пара журналистов с местной газеты, несколько любопытных пенсионеров, следящих за всеми процессами.
Я сидела слева за столом, рядом со своим адвокатом — подругой по институту, холодной и блестящей Викой. Напротив — они трое и их защитник. Казалось, за эти месяцы они стали меньше. Мать осунулась, в ее глазах не осталось даже ненависти, только пустота и усталость. Катя, без привычного макияжа и в простом платье, выглядела потерянной девочкой. Дядя Слава сидел, сгорбившись, и все время постукивал пальцами по столу.
Судья, женщина средних лет с невыразительным, но внимательным лицом, вела процесс ровно, без эмоций. Она зачитывала обвинительное заключение по уголовной части (мошенничество в особо крупном размере, подделка документов) и переходила к гражданским требованиям.
Прокурор, молодой и амбициозный, выстроил обвинение, как кирпичную стену, кладя один доказательный «кирпич» на другой. Аудиозапись, фоноскопическая экспертиза, видеозапись из банка, почерковедческая экспертиза, выписки по счетам… Он говорил четко, технично, изредка бросая взгляд на подсудимых, в котором читалось профессиональное презрение.
Адвокат защиты пытался апеллировать к эмоциям, к «традиционным семейным ценностям», к «тяжелому эмоциональному состоянию» обвиняемых после потери кормильца. Он говорил о том, что Людмила Славянцева, как любящая мать, могла пойти на отчаянный шаг, чтобы обеспечить будущее более уязвимого ребенка, что Вячеслав Славянцев действовал из лучших побуждений, желая помочь семье.
Но его речь разбивалась о камень фактов. Когда прокурор попросил приобщить к материалам дневник отца и зачитать выдержки, адвокат уже не стал возражать.
В тишине зала голос прокурора звучал особенно пронзительно:
«…Чувствую, это дно. Квартиру надо спасать… Оформил на Люду, так надежнее… Аня сильная. Она поймет. Прости меня, дочка».
Когда он закончил, в зале стояла абсолютная тишина. Я смотрела на стол, боясь поднять глаза. Я боялась увидеть лицо матери в этот момент.
Судья объявила перерыв. В пустом коридоре я стояла у окна, курила электронную сигарету (давно брошенная привычка вернулась в эти месяцы), пытаясь заглушить дрожь в руках. Ко мне подошла Вика.
— Все идет, как по нотам. Уголовка — железная. По гражданке судья, думаю, тоже склонится в нашу пользу. Дарственная после таких записей в дневнике и при наличии доказанного мошенничества — явно противозаконная сделка. Они просят о примирении и возмещении ущерба. Твоя позиция?
— По уголовному делу — на усмотрение суда, — тихо сказала я. — Я не хочу сажать мать в тюрьму. Я… не могу. Но по гражданскому иску — без компромиссов. Квартиру продать, долю вернуть. И кредит они должны погасить полностью. Не полмиллиона, а все полтора. Это принципиально.
Вика кивнула, понимая. Это была не жадность. Это был принцип. Принцип полного, а не частичного возвращения украденного.
После перерыва начались прения и последнее слово. Адвокат защиты, видя, что стена обвинения не рухнула, перешел к мольбам о снисхождении, о возможности примирения сторон, о том, что подсудимые полностью признают гражданские требования и готовы их исполнить, лишь бы избежать реального срока. Это была капитуляция.
Когда дали последнее слово моей матери, она медленно поднялась. Она не смотрела на судью, не смотрела на меня. Она смотрела куда-то в пространство перед собой.
— Я… я не хотела зла, — ее голос был хриплым и прерывистым. — Я хотела как лучше. Для обеих дочерей. Но одна… одна всегда была сильнее. Я думала, она не пропадет. А Катя… Катя без нас пропадет. Я была готова на все, чтобы ее устроить. Может, методы… методы были неправильные. Но сердце матери… оно не знает законов. Оно знает только боль за своих детей.
Она замолчала, села. Ее слова, должно быть, должны были тронуть. Но в контексте прослушанных аудиозаписей и дневника отца они звучали как жалкое оправдание эгоизма, прикрытое материнским платочком.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось не так уж долго — около часа. Но в этот час время текло, как расплавленное стекло — медленно и обжигающе.
Когда нас пригласили обратно в зал для оглашения приговора, у меня свело живот от напряжения. Все встали.
Судья, не торопясь, надела очки и начала зачитывать резолютивную часть. Голос ее был монотонным, отчеканивающим каждое слово.
По уголовному делу: вина всех троих подсудимых доказана в полном объеме. Однако, учитывая явку с повинной (они признали гражданский иск), полное возмещение причиненного потерпевшей ущерба, отсутствие судимостей, а также характер правонарушения (в рамках семейных отношений, хотя и крайне противоправных), суд назначает наказание, не связанное с лишением свободы. Людмиле Славянцевой и Вячеславу Славянцеву — три года условно с испытательным сроком в два года. Екатерине Славянцевой — два года условно.
По гражданскому иску: требования удовлетворить в полном объеме. Дарственную на квартиру, принадлежащую Людмиле Славянцевой, в пользу Екатерины Славянцевой признать недействительной, как совершенную с целью необоснованного отчущения имущества в ущерб правам другого наследника первой очереди — Анны Славянцевой. Взыскать с ответчиков солидарно в пользу Анны Славянцевой 1 200 000 рублей в счет погашения незаконно оформленного на ее имя кредита, а также судебные издержки.
Я слушала, не веря своим ушам. Условно. Они избежали тюрьмы. Но они проиграли по всем фронтам. Квартира снова принадлежала матери, а не Кате. Они были обязаны вернуть мне все деньги. И над ними теперь висела судимость. Пусть условная, но судимость. Для дяди Славы это означало крах всех его «деловых» схем. Для Кати — клеймо, с которым не устроиться на хорошую работу. Для матери — публичное, судебное признание ее вины.
Когда судья закончила и объявила заседание оконченным, в зале на мгновение воцарилась тишина. Потом раздался сдавленный, безутешный плач Кати. Дядя Слава глухо выругался, уткнувшись лицом в ладони. Мать… мать медленно подняла голову и посмотрела прямо на меня.
И в этом взгляде не было больше ни ненависти, ни ярости, ни презрения. Там было что-то худшее. Там было пустое, немое, недоуменное вопрошание. «Как? Как ты могла? Как ты, моя дочь, могла довести до этого?». В ее картине мира я окончательно и бесповоротно превратилась не в жертву, не в мстительницу, а в необъяснимую, чудовищную катастрофу, которая обрушилась на ее маленький, правильно устроенный мирок.
Я выдержала этот взгляд несколько секунд, потом отвела глаза. У меня не было для нее ответа. Или он был слишком сложен, чтобы его выразить.
Ко мне подошел их адвокат, протянул документы для подписи — какие-то формальные бумаги о получении копии приговора. Я машинально подписала. Вика что-то говорила мне на ухо, поздравляя, но ее слова доносились как из-под воды.
Я собрала свои бумаги, встала и пошла к выходу, не оглядываясь на них. Победа была на моей стороне. Закон был на моей стороне. Справедливость, в каком-то уродливом, изуродованном виде, была восстановлена.
Но когда я вышла из здания суда на холодный, пронизывающий ветер, я не чувствовала ни торжества, ни облегчения. Я чувствовала страшную, всепоглощающую усталость и такую гнетущую, такую одинокую пустоту внутри, что казалось, еще немного — и я просто растворюсь в этом сером ноябрьском дне.
Я выиграла дело. Но в этой победе не было ни капли радости. Только тяжелый, горький осадок и понимание, что той семьи, пусть и несправедливой, пусть и жестокой, но семьи, у меня больше нет. И не будет никогда.
Прошел год. Ровно год с того дня, когда судья огласила приговор. Двенадцать месяцев, которые ощущались как десять лет отдельной, тихой жизни.
Юридические последствия разрешились с бюрократической неумолимостью. Родительская квартира была продана. Не без труда — рынок встал, покупатели торговались, но в итоге нашлась молодая семья, которая, к моему странному облегчению, казалась счастливой и не имела никакого отношения к нашим драмам. Вырученные деньги разделили по решению суда: мать получила свою долю, я — свою. Мою долю я немедленно направила на полное погашение той самой ипотеки в своей старой однушке. Оставшиеся после продажи средства, а также деньги, которые мать, дядя Слава и Катя по частям, со скрипом, но вернули мне в счет кредита, легли на депозит. Не богатство, но подушка безопасности, которой у меня никогда не было.
Мать и Катя, как я узнала от нашего общего, теперь уже бывшего, адвоката, через месяц после получения денег сняли съемную квартиру в соседнем, менее престижном районе, а еще через два — переехали в другой город, к дальней родне матери. Дядя Слава, говорят, уехал куда-то на юг, пытаться «начать с чистого листа», что в его исполнении, я подозревала, означало поиск новой жертвы для своих схем. Их условные сроки еще шли, и они старались не привлекать внимания.
Моя жизнь внешне вернулась в привычную колею. Работа, спортзал по вечерам, редкие встречи с парой подруг. Но внутри все было иначе. Тише. Пустые пространства, которые раньше занимали тревога, ярость, ожидание удара в спину, теперь просто молчали. Иногда эта тишина пугала. В ней слишком громко звучали воспоминания.
И вот сегодня я стояла посреди своей, теперь уже полностью выплаченной, квартиры. Она была пуста. Не в смысле отсутствия мебели — нет, диван, кровать, стол были на месте. Она была пуста от прошлого. Все старые вещи, напоминавшие о родительском доме, о детстве, о надеждах, которые когда-то были общими, я упаковала в картонные коробки и отвезла на склад. Оставила только самое необходимое и самое нейтральное.
Сегодня привезли и расставили новую мебель. Простые светлые шкафы, удобное кресло у окна, новый книжный стеллаж. Я медленно ходила от комнаты к комнате, прислушиваясь к непривычной тишине нового пространства. Здесь не было ни одного угла, где бы меня предавали. Ни одной тени, хранящей память о скандале. Это была чистая территория. Моя.
На подоконнике в гостиной лежала одна-единственная оставшаяся коробка с памятными вещами. Та самая, из отцовского шкафа. Я подошла к ней, открыла крышку. Сверху лежала та самая старая фотография, которую я когда-то нашла. Мы все впятером: молодые, улыбающиеся родители, я, лет семи, с большим бантом, и Катя, малышка на руках у матери. Все смотрят в объектив. Выглядим счастливыми. Были ли мы такими на самом деле? Или это была лишь иллюзия, которую я, ребенок, так desperately хотела считать правдой?
Я взяла фотографию в руки, рассматривая каждое лицо. Отец. Его добрые, усталые глаза, которые, как я теперь знала, видели гораздо больше, чем показывал. Мать, с сияющей, беззаботной улыбкой, которой, кажется, не осталось и следа. И я… я смотрела на того ребенка с бантом. На ее доверчивый, открытый взгляд. «Ты сильная», — сказали бы ей сейчас. И были бы правы. Она выжила. Но какой ценой.
Я поставила фотографию на подоконник, прислонив к стеклу. Она постояла так минуту, два, три, отражаясь в темном окне вместе с огнями вечернего города. А потом я аккуратно взяла ее, вернула в коробку и закрыла крышку. Не навсегда. Но на сейчас. Нам обеим — и той девочке с бантом, и той, в кого она превратилась, — нужно было жить в настоящем. А не в мифе о прошлом, которого, возможно, никогда и не было.
В тишине раздался звонок телефона. Я взглянула на экран — Игорь.
Мы поддерживали редкие, почти дружеские контакты. Он иногда звонил, спрашивал, как дела, без подтекста, просто чтобы убедиться, что я не сломалась окончательно. Он стал тем редким человеком, который знал всю историю от начала до конца и не требовал объяснений.
— Алло, — ответила я.
— Анна Николаевна, добрый вечер, — его голос звучал тепло, с легкой улыбкой. — Не помешал? Говорят, у вас сегодня новоселье в полном смысле слова.
— Спасибо, Игорь. Не помешал. Просто расставляю вещи. Вернее, их почти не осталось расставлять.
— Знакомая стадия. Пустота после битвы. Сам через такое проходил, — он помолчал. — Как ощущения на новой, полностью своей территории?
Я обвела взглядом комнату. Светлую, чистую, тихую. Без призраков.
— Спокойно, — сказала я искренне, и сама удивилась, что это не было ложью. — Непривычно спокойно. Кажется, я забыла, каково это.
— Это хорошее чувство. Его нужно беречь, — ответил он. — Кстати, звонил не только поздравить. Формальности. Дело ваше закрыли окончательно, архив собрал все бумаги. С точки зрения закона — точка поставлена. Больше они вас тревожить не смогут.
Я кивнула, хотя он этого не видел.
— Спасибо, Игорь. За все. Не знаю, справилась бы я без… без профессиональной помощи.
— Справилась бы, — он сказал это с такой уверенностью, что мне на миг захотелось в это поверить. — Вы же сильная.
От этих слов, прозвучавших сейчас, из его уст, не было той привычной, ранящей горечи. В них не было подтекста «потерпи, уступи». В них было просто констатация факта. Факта, который я, наконец, могла принять без обиды.
— Да, — тихо согласилась я. — Кажется, да.
Мы поговорили еще пару минут о пустяках, о работе, и попрощались.
Я положила телефон, подошла к большому окну, которое выходило на тихий двор. Где-то там, в огромном городе, в других городах, жили люди, с которыми меня связывала кровь и долгая история боли. Но сейчас, в этот момент, они были незримы и безмолвны. Их драмы больше не были моими драмами. Их долги были выплачены. Их приговоры — вынесены.
Я облокотилась о прохладное стекло. Во мне не было ни злорадства, ни желания мстить дальше. Не было даже жалости, которая, как я думала, придет со временем. Было просто принятие. Принятие того, что наша история закончилась. Плохо, грязно, с большими потерями с обеих сторон, но закончилась.
Я повернулась от окна и в последний раз окинула взглядом свою новую, чистую, тихую крепость. В ней не было места для чужих решений, чужих долгов и чужих представлений о моей жизни. В ней было место только для меня. Для моих выборов. Для моего, наконец-то, настоящего покоя.
Я выключила свет в гостиной и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Простые, бытовые действия. Звук льющейся воды, щелчок включения плиты. Обычная жизнь. Та самая, которую мне когда-то предлагали «купить» за полмиллиона и отказ от самой себя. Я прошла долгий круг, чтобы вернуться к ней. Но теперь она была настоящей. И она была полностью моей.