В рубрике "По просьбам трудящихся" повторяю ранее опубликованные тексты.
Катька была вострица, как называла её мать, вёрткая и бойкая она никогда не сидела на месте. Ещё мать звала её щанейкой, - последыш Катька, девятая из Сипанькиный детей, была щуплой и маленькой. Жили они в забытой богом и людьми отдалённой деревне, там где река-Урга делает крутой поворот. Михаил Сосипатрович, её отец, сухой, жилистый, исчерченный морщинами, русский мужик крестьянствовал. По многодетности своей большого добра не нажил - изба его под соломенной крышей трижды горела в летних пожарах. Если бы не вырытый в стороне землянка-погреб, где хранились припасы и самые ценные вещи, быть им после очередного пожара босяками. Но каждый раз Сосипатрович отстраивался и продолжал волочить свою крестьянскую лямку. Младшими детьми занималась первая по возрасту Паша, няня Паша, как называли её малыши. Предоставленная по большей части себе, деревенская малышня бегала стайками в поле, в лес, к реке.
Набегавшись и натаскавшись вдосталь по двору, Катька вошла в тёмную низкую избу. Мать суетилась возле печки, занятая стряпнёй. Пошарив поэтому на полке, где сушились сухари, взяла она зачерствелую хлебную корку и, постукав о доску, чтобы слетели тараканы, с хрустом начала грызть. До обеда было ещё далеко. Отец работал в поле. Не наевшись досыта, Катька, посоветовавшись со старшим братом Колей, вышла в сени. Набив на длинную палку гвоздь, просунули они инструмент этот в окно клети, где хранились припасы, и, достав им до бочки с мочёными яблоками, воткнули в самое больше и спелое, стали тянуть. "Ах, вы негодники!" - закричала мать, Катька, зажав яблоко в руке и бросив палку, выскочила на волю и скрылась в малиннике. Разделив яблоко с братом, она послонялась ещё немного и подалась за ворота на улицу. Августовское тёплое солнце ласкало её непокрытую голову, косынка сбилась от быстрого бега и сползла на плечи, босые ноги пылили по жёлтому песку дороги. Она уже дошла до конца деревни, туда, где широко вдоль горизонта, сколько хватает глаз, раскинулись поля. Завидя отца, идущего рядом с телегой, груженой соломой, Катька побежала навстречу.
За обедом всё семейство сидело за столом. Хлебали щи из большого чугунка. Когда с жидкой частью было покончено, отец поднял ложку вверх и скомандовал: "Таскать мясо!" - усердно заработали челюсти. Если возникали толчея и беспорядок, Сосипатрович строго стучал ложкой по столу. Скоромные щи обычно подавались только в мясоед. Но и тогда главным мясом для семьи была рыба или раки, которые водились в чистой Урге. С утра Колька наловил карасей, и мать испекла рыбник. Румяный, он был подан после щей. Открыв тёплую корку и подели её между всеми, мать раздала рыбу. Наевшись, ребятня высыпала во двор. На улице Катька с товарками принялась играть в лапту, подошли и большие ребята. "Ну, охальники, разорались тут!" - закричала сварливая соседка, обзывая ребятню разными грубыми словами. Наскучив игрой, они пошушукались и , стянув с огорода тыкву, запятили её крикливой бабе в колодец. Большая тыква провалилась в сруб, заткнула его, и не было никакой возможности вытянуть её обратно. Появилась няня Паша, строго сказала: "Хватит бегать обуланя глаза, грязная вон, как обеуток." - и загнала Катьку помогать на усадьбе. Свечерело, кузнечики в траве завели громкий концерт, прогналось стадо, куры стали собираться на насест. Катька залезла на полати, родители легли на лавках, а старшие дети устроились на полу.
Пропели петухи. Рано-рано утром Катька проснулась и, выйдя по нужде, увидела, как Коля собирается на рыбалку. Взяв удочки, он, крадучись, прошёл в омшаник, разогнав кур и поискав в сене, собрал яиц, положил их в картуз и осторожно надел на голову. Направляясь во двор, неосторожно попался на глаза матери. "Опять на рыбалку собрался, бездельник" - стала выговаривать ему мать и отвесила подзатыльник. Разбитые яйца потекли на волосы, лицо и плечи. Катька согнулась пополам, держась за живот, она давилась от смеха. Мать всплеснула руками, покачала головой в знак того, что горбатого могила исправит, и пошла ставить самовар. Собрались пить чай. Глядя в посудину, где ещё вчера был сахар, мать спросила детей: "Кто брал сахар?" Дети посмотрели на неё с удивлением. Поднявшись с лавки, отец повторил вопрос: "Кто брал сахар?" "А ну-ка, - сказал отец, беря кочергу, - пусть каждый побожиться, что сахара не брал и перешагнёт кочергу." Когда очередь дошла до Катьки, она, держась за слипшиеся в колтун от сладкого за ночь волосы, смело перешагнула кочергу, сказав: "Я не брала." Мать с отцом переглянулись, и он, пряча улыбку в густой бороде, промолвил: "Ну, раз никто не брал - значит не брал." Чай пили пустым. Отец с матерью и старшие дети ушли работать в поле, пошла с ними и Щанейка. Десятилетка, она уже умела жать серпом и косить.
Прошла осень. Отшумели октябрьские дожди, закончилась распутица на дорогах - первые заморозки тронули инеем прелые листья, выпал снег. Тихо в холодном воздухе стыли леса, реки сковало тяжёлыми льдами. Пришло Рождество. Не смотря на крутость тридцатых годов и волну раскулачивания, их отдалённая деревня, по-видимому, никого особо не интересовала и жила по старинке. На святой неделе ходили по домам колядовать. Отец впрягал в "барские" саночки колхозную пегую лошадь, на которой работал, и катал молодежь по улицам. По бедности его старшие дочери не имели нарядов и щеголяли перед парнями в цветастых платках, которые меняли каждый раз, когда сани останавливались у их дома. Запыхавшись, они вбегали в избу, бросались к сундуку, выхватив другой платок, ловко накидывали его на голову и снова выходили к саням румяные и счастливые. Катили по улицам сани, рядом бежала малышня, стараясь залепить снежком в смеющихся девчат, на все лады надрывалась гармошка, и звонко разносилась в морозном воздухе частушка: "Ай да Кекино село, чем же славится оно? - Пнями да опилками, да бабами-родилками."