— Всё, мамочка, теперь точно хватит на две недели! — с облегчением произнесла Анна, ставя последний пакет на уже заставленный пакетами и коробками кухонный стол. В воздухе повис запах свежего хлеба, который она привезла отдельно — не из супермаркета, а с пекарни на углу, где знали её в лицо и всегда клали сверху булочку с маком «за доброе сердце».
Валентина Петровна медленно подошла, накинув на плечи потёртый кардиган, и заглянула внутрь сумок. Её морщинистые пальцы с желтоватыми ногтями бережно перебирали упаковки: гречка в непрозрачной матовой пачке, макароны в прозрачном кулёчке, банки с тушёнкой, несколько йогуртов, пачка сливочного масла и — на самом дне, завёрнутый в три слоя целлофана — кусок говядины с розовато-красными прожилками и белыми краями жира.
— Зачем столько-то, доченька? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Я же одна. Мне много не надо.
Но в уголках её глаз, под тяжёлыми веками, мелькнуло что-то — не просто благодарность, а именно радость. Как у ребёнка, которому неожиданно подарили конфету.
— Мам, хватит экономить на себе, — Анна обняла её, прижавшись щекой к сухим, чуть пахнущим лавандой волосам. — Тебе семьдесят восемь лет. Ты имеешь право нормально питаться. Не как в военное время, а как человек, который отработал всю жизнь, вырастил детей, заслужил покой и хотя бы полноценный обед.
Кухня была почти пустой — только чайник на плите, банка с сахаром в клетчатой накидке и старинный календарь на стене с оторванными листками до конца января. Ни цветов, ни полотенец с цветочками, ни даже банки с вареньем, которое мать раньше заготавливала ведрами. Всё это исчезло за последние пару лет — вместе с силами, здоровьем и, возможно, верой в то, что кто-то кроме Илюши нуждается в ней.
Анна не обратила внимания на виноватый взгляд матери. Подумала: наверное, стесняется принимать помощь. Кто не стесняется в её возрасте, когда всю жизнь привык быть опорой, а не нуждающейся?
На следующий день, когда солнце ещё не успело растопить иней на окнах, Анна позвонила.
— Мам, суп сварила? Из того мяса, что я привезла?
В трубке повисла пауза. Не мёртвая — в ней слышалось тихое дыхание, лёгкое поскрипывание половиц, будто Валентина Петровна что-то прятала или, наоборот, пыталась дотянуться до чего-то на верхней полке.
— Я… Аннушка, понимаешь… — голос матери дрогнул, — Илюша приходил. У них туго с деньгами, холодильник пустой. Я отдала продукты ему. Немного.
— Немного — это сколько? — спросила Анна, сжимая телефон так, что суставы побелели.
— Ну… всё мясо. И крупы. Но у меня ещё хлеб есть и молоко! — добавила она тут же, уже почти весело. — Мне много не надо, а у молодых дети…
Анна закусила губу. Внутри поднималась знакомая волна — не просто раздражения, а глубокого, горького разочарования. Брат снова оставил мать без еды. А та его оправдывала, как будто он не тридцатипятилетний мужчина с тремя детьми, а всё тот же пятилетний мальчик, который боится темноты.
С детства Анна знала одну простую истину: Илюша — любимчик. И не просто «любимый», а «избранный».
Разница между ними была семь лет, и появление братика мать восприняла как чудо, как божий дар. «Наконец-то мальчик! Продолжатель рода!» — повторяла она, целуя младенца в лоб и кладя ему под подушку кусочек сахара «на удачу». Анна тогда не понимала: какой род? Их род — обычные советские служащие, отец — слесарь на заводе, мать — продавщица в овощном. Ни титулов, ни земель, ни даже дачи, чтобы передавать по наследству. Но для Валентины Петровны «продолжатель рода» был не метафорой, а священным смыслом жизни.
Анна старалась изо всех сил. Училась на пятёрки, не жаловалась, ходила в музыкальную школу, стирала свои вещи, готовила себе обеды, когда мать сидела с Илюшей. Потом, в подростковом возрасте, когда боль от незаметности стала невыносимой, она сделала всё наоборот — грубила, красила волосы в чёрный, убегала из дома, курила за школой, рисовала в тетрадях чёрных ангелов с крыльями-ножами. Но результата добилась того же: мать смотрела сквозь неё.
— Илюшенька устал, не шуми.
— Илюше нужны новые кроссовки, а ты в старых походишь.
— Не приставай к брату, он маленький.
Маленьким он оставался и в пятнадцать, когда пил пиво у подъезда с друзьями, и в двадцать, когда ушёл из армии с дисциплинарными взысканиями, и в тридцать пять — когда уже имел троих детей, долг по коммуналке и машину без страховки.
Илья рос точной копией того, во что его лепили — избалованным, ленивым, уверенным, что мир ему обязан. Учился в школе через пень-колоду, еле дотянул до девятого класса. ПТУ закончил с горем пополам, получив диплом «электромонтажник», который так и висел в шкафу, завёрнутый в газету. Работать не хотел.
— Мам, ну что это за работа — грузчиком? Я же не какой-то там… Вот найду нормальную, тогда пойду, — говорил он, лёжа на диване и листая «ВКонтакте» в телефоне.
Нормальную он искал лет десять. Валентина Петровна устраивала его через знакомых — на склад кладовщиком, в автосервис подсобным рабочим, даже в офис охранником. Везде Илья продержался максимум месяц: то начальство «нормальное не было», то коллектив «не по-человечески» к нему относился, то платили «как будто за мелочь просят».
В двадцать восемь он женился на Марине — хрупкой, инфантильной девушке с большими глазами и детским голосом, которая считала, что «работа — удел неудачников». За семь лет брака они родили троих детей — двух мальчиков и девочку — и окончательно повисли на шее Валентины Петровны. Марина ни разу не устроилась на работу, даже на полставки, мотивируя это тем, что «ребёнку нужна мать рядом», хотя старшему сыну уже было одиннадцать.
Анна давно жила отдельно, в новом районе города, в светлой однокомнатной квартире с балконом, где у неё росли герань и олеандр. Работала главным бухгалтером в крупной компании, зарабатывала прилично. Детей у неё не было — не сложилось. Может, оттого она особенно остро чувствовала несправедливость: вот она, успешная, самостоятельная, заботится о себе и других, а мать по-прежнему видела только Илюшу.
Она всегда помогала — переводила деньги на продукты, лекарства, коммуналку. Суммы были приличные: пятнадцать, двадцать тысяч в месяц. Она не жалела. Но деньги таяли, как снег под весенним солнцем.
— Мам, я же тебе вчера перевела пятнадцать тысяч. Почему ты говоришь, что есть нечего?
— Понимаешь, доченька… — в трубке слышались шорохи, будто мать прикрывала рот ладонью, — У Илюши машина сломалась. Детей в садик возить не на чём. Я дала на ремонт.
— Сколько дала?
— Ну… всё. Но ничего, у меня ещё крупа есть, и соседка Зина обещала молока принести.
Анна отключилась и швырнула телефон на диван. Она исправно переводила деньги, а они утекали в бездонную дыру по имени «Илья». То машина, то долги в микрофинансовых организациях, то «детям на кружки» (хотя кружки стоили в районе тысячи в месяц, а она ежемесячно отдавала тридцать), то «сапоги на зиму».
Тогда она изменила тактику. Купила большую сумку-холодильник с термоизоляцией, как у курьеров, и стала раз в неделю привозить продукты лично. Загружала холодильник под завязку: мясо в морозилку, овощи в ящики, молочку на полки, фрукты в вазу. Даже заварила компот из сухофруктов и налила его в стеклянные банки — чтобы мать хоть что-то сладкое пила.
— Вот, мам, — Анна расставляла банки с тушёнкой в кладовке, — Это неприкосновенный запас. Даже если Илья придёт, не отдавай. Скажи, что это моё, я пересчитала.
Валентина Петровна кивнула, поджимая тонкие губы, и даже прошептала: «Хорошо, доченька».
Через две недели Анна приехала — и обнаружила, что кладовка пуста, а в холодильнике только пачка маргарина и полбуханки чёрного хлеба.
— Мам…
— Не начинай, — старушка отвернулась к окну, где за стеклом кружились вороны. — У них Машенька заболела. Температура под сорок. На лекарства денег не было, продукты я им отнесла, чтобы хоть поесть что было.
Анна молча закрыла дверь кладовки. Больше спорить не было сил. Но и бросить мать она не могла. Через неделю она снова приехала — на этот раз купила говядину на косточке, курицу, картофель, лук, морковь, гречку и рис. Положила всё в морозилку и холодильник, поделила на порции.
— Мам, я в морозилку положила мясо. Говядина на суп и курочка на второе.
Валентина Петровна кивнула, перебирая пакеты на столе. На клеёнке остались мокрые следы от упаковок.
Через три дня Анна позвонила.
— Сварила суп из говядины?
— Я… Аннушка, я картофельный сварила. С морковкой.
— А мясо где?
— Илюша забрал вчера. У них Петенька, старшенький, на соревнования едет. Нужно ребёнка покормить как следует. Сама понимаешь, детям нужнее. Растущий организм. А я… я и курицей обойдусь. Даже лучше — говядина тяжёлая для желудка в моём возрасте.
— Опять всё ему отдала? — Анна аж присела от бессилия. — Мам, ты хоть понимаешь, что он взрослый мужик? Ему тридцать пять лет! У него семья! Почему он не работает?
— Ну что ты, в самом деле! Сейчас работу найти сложно. А Марина с детьми дома. Им тяжело. Мне-то что? Я обойдусь. Вон, картошка есть, капуста. Проживу.
Анна слушала и не узнавала мать. Где та властная женщина, которая держала в ежовых рукавицах отца и её саму? Которая могла одним взглядом заставить замолчать? Перед Ильёй она превращалась в покорную служанку, готовую отдать последнее — даже если это последнее было подарком от дочери, привезённым с любовью.
Хуже всего было то, что Валентина Петровна, казалось, гордилась своей жертвенностью. В её голосе, когда она говорила «я отдала Илюше», слышалось удовлетворение. Она нужна! Она спасает! Она — мать!
В груди разлилась пустота. Всё бессмысленно. Она могла привезти хоть целую корову — мать всё равно оттащит её по кускам к Илье. И будет счастлива.
— Понятно, мам. Пока.
Она отключилась, не дослушав оправданий.
Анна перебирала варианты, как заезженную пластинку.
Перестать помогать? Мать реально будет голодать. Пенсия у неё копеечная — восемь с половиной тысяч, из которых пять уходят на лекарства от давления, артрита и гастрита, ещё две — на свет и воду. Остаётся полторы — на всё. Нет, не сможет.
Продолжать возить продукты? Значит, кормить тридцатипятилетнего Илью с его оравой. По сути, она кормит здорового лба, который просто не хочет работать. Абсурд.
Поговорить с братом? Бесполезно. Илья искренне считает, что мать должна ему помогать. «Она же мать! У неё долг передо мной!» — заявил он как-то, когда Анна попыталась объяснить, что у неё тоже есть расходы. О том, что у него самого есть долг перед собственными детьми, он не думал.
Нанять сиделку? Валентина Петровна категорически против чужих в доме. «Я ещё не выжила из ума, чтобы за мной ухаживали!» — говорит с вызовом, хотя забывает выключить газ и путает дни недели.
Переехать к матери самой? Это значит похоронить собственную жизнь. Да и не поможет — Илья всё равно будет приходить и выносить всё, что плохо лежит.
Внезапно пришло понимание, от которого стало дурно: мать не жертва. Она сама выбирает отдавать всё Илье. Это даёт ей ощущение нужности, смысл существования. Она живёт ради того, чтобы сын приходил и брал.
Никакая помощь этого не изменит. Бессмысленно.
Мысли Анны метались в этом замкнутом круге. Злость сменялась жалостью, жалость — раздражением, раздражение — чувством вины. Она не могла бросить мать, но и кормить брата-паразита было выше её сил.
Анна села за кухонный стол. Перед ней лежал список продуктов на следующую неделю — она взяла его в руки и медленно разорвала пополам, потом ещё раз. Бумага хрустела, как осенние листья под ногами.
Затем налила себе бокал красного вина — не дорогое, но крепкое, с вкусом вишни и дуба. Подошла к окну. За стеклом медленно садилось солнце, окрашивая небо в розово-лиловые оттенки. В голове крутилась мамина поговорка, которую та любила повторять про соседей: «Горбатого могила исправит». Ирония судьбы — теперь это про неё саму.
Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Аннушка, ты на следующей неделе приедешь?»
Анна набрала ответ, медленно, чётко: «Приеду. Привезу немного».
«Немного» означало пару пакетов молока и батон хлеба. Пусть Илья сам кормит свою семью.
Она отключила автоплатёж на счёт матери. Отписалась от службы доставки продуктов, которую недавно настроила. Удалила приложение «Фуд-экспресс» с телефона.
В груди было пусто и легко одновременно. Усталость накатила волной — столько лет биться головой о стену. Хватит. Она сделала большой глоток вина, чувствуя, как тепло растекается по телу.
Мать выбрала свою жизнь. И Анна наконец выберет свою.
Прошло полгода.
Анна продолжала навещать мать, но больше не привозила продукты мешками. Только символически: пакет молока, батон хлеба, немного фруктов — яблоки, бананы, раз в месяц — апельсины. Всё равно всё уйдёт к Илье, так хоть не так обидно.
Валентина Петровна похудела, осунулась, на щеках появились тёмные пятна, но глаза светились прежним огнём, когда она рассказывала:
— Илюша вчера приходил. Я им супу наварила, котлет нажарила. Детки так обрадовались! Машенька, младшенькая, обняла меня и говорит: «Бабушка, ты самая лучшая!» Вот ради этого и живу.
Анна кивала, не споря. Что спорить? Это её выбор. Илья с семьёй продолжал жить за чужой счёт — теперь в основном за счёт родителей Марины, которые оказались не такими сговорчивыми, как Валентина Петровна, но всё же помогали, особенно после того, как Илья «погрозился забрать детей».
Сама Анна сосредоточилась на своей жизни. Записалась в спортзал — сначала ходила раз в неделю, потом три раза. Занялась йогой по вечерам. Перестала нервничать по пустякам. Съездила в отпуск в Грецию — на остров Кос, где плавала в бирюзовой воде и читала книги под оливковым деревом.
Чувство вины притупилось, хотя полностью не исчезло. Иногда, лёжа ночью без сна, она думала о матери. О том, как та сидит одна в полупустой квартире, варит жидкий суп из картошки и капусты, считает копейки до пенсии. И ждёт Илюшу.
Было больно. Но Анна понимала: она не может спасти того, кто не хочет спасения. Мать сделала свой выбор давно, ещё когда Илья был маленьким. И этот выбор был не в пользу Анны.
— Ты как? — спросила однажды подруга Лена в кафе, кладя на стол чашку капучино с сердечком сверху. — С мамой-то?
— Никак, — Анна отпила кофе. — Каждому своё. Она счастлива носить пакеты Илье, он счастлив брать. А я счастлива жить своей жизнью.
В глубине души кольнуло — жалость к матери никуда не делась. Но Анна научилась жить с этой болью. Лучше тихая грусть, чем выгорание от бесполезной борьбы.
Иногда, проходя мимо продуктового магазина, она останавливалась, смотрела на витрину с мясом — и вспоминала ту говядину на косточке, которую мать отдала «для растущего организма».
Но теперь она не сжимала кулаки. Просто шла дальше.
Потому что выбрала себя.